Ливень

Дождь, ливень, девушка, рассказ Инны Ким

 

Текст участвует в конкурсе рассказов «История любви».

Об авторе: «Инна Ким (псевдоним, под ним публикуюсь с «далёкого» 1990 года — в основном, как журналист). Замужем 20 лет. Дочери 15 лет (о Боже, неужели я тоже такой была?!). Два наилюбимейших занятия — читать и писать (к обоим пристрастилась с пяти лет). К одним и тем же книжкам, перечитывая, возвращаюсь всю сознательную жизнь. И постоянно переписываю свои вещи, пытаясь добиться идеального звучания (но внутренний перфекцинист никогда не остаётся довольным). Ваш конкурс, Олег, для меня прекрасная возможность познакомиться с талантливыми и не похожими на меня людьми — и, надеюсь, с кем-то подружиться».


 

Вам по душе сайт «Счастье слова»? Он работает без рекламы, на голом энтузиазме! Поддержите его владельца, купите сборник лирических рассказов «Многоточия»! Всего двести деревянных! Сюда, пожалуйста.

 

1

 

Итак, она зовётся Лялькой, в миру — Еленой, а при определённых обстоятельствах, подразумевающих шампанское и длинноногие розы, — Еленой Прекрасной. Нет, её лицо не поднимает в поход тысячу кораблей — она и сама не считает себя красавицей. Да и в любви ей никак не везёт.

Но факт остаётся фактом: почему-то из всех имён мама выбрала воспетое слепым поэтом. И с чего он взял, что та Елена лицом была похожа на вечноживущих богинь и ахейские мужи девять лет умирали под стенами Илиона единственно ради её красивых глаз?

 

Лялька вздыхает, вспоминая лекции по «Иллиаде» — оглушающий май в широких окнах. И бу-бу-бу: про список кораблей, спешащих по Скифскому морю. А через дорогу от филфака, где она училась, был киоск с горячими беляшами (почти как у мамы), и за большую перемену Лялька, первокурсница с голодной воробьиной фигуркой, успевала так умаслиться, что феечки Маршака снимали стыдливые шляпки.

В общем, юность — зелёный шаляй-валяй гуляй ветер. В голове — точно небо, заполненное птицами-мечтами, а впереди — бесконечность, которой хватит на всё про всё. Но вот он — лист с университетскими оценками, на которые никто и не взглянул, кроме мамы. У двадцатидвухлетней Ляльки теперь совсем взрослая жизнь: работа, ядовитые шепотки обиженных Лялькиной молодостью женщин, липкое внимание мужчин, туфли, купленные на собственные деньги, — правда, уже не проспишь две первые пары подряд.

 

А в это время где-то на Земле шумит трава дождя. В лугах воды стоят стада испуганных деревьев. На тёплых трубах затхлых подземелий спят кошки в одеялах тонких шкур. А молоко в надорванной картонке на подоконнике холодном стынет. Бормочут книжки в пыльных переплётах. И тряпка дня стирает крошки звёзд.

За окнами темно — почти как ночью. С небес подтёки нежной акварели. На сердце смутно — так всегда в апреле.

 

Лялька стоит у окна с лениво обвисшим на руках мягким кошачьим тельцем и размышляет: а может быть, и нет никакой смерти? Ты просто засыпаешь — и просыпаешься. Прижимаешь к себе кошку. Подходишь к окну. И делаешь попытку улыбнуться: чтобы мир снова стал голубым и нежным. А сердце бьётся тихо-тихо, как капель в стекло.

Скоро опять будет дождь — можно надеть любимое платье, чулки и туфли на десятисантиметровых каблуках и гулять, до боли сжимая мокрыми ледяными пальцами изогнутую ручку зонта. А потом вспомнить, что сегодня должна прийти подруга с работы. Машка! Она наверно стоит у закрытых подъездных дверей и злится, и говорит себе: ещё десять минут и я уйду. И Лялька, как сумасшедшая, бросается на дорогу, чтобы поймать какую-нибудь машину. Хорошо, та сразу же тормозит.

 

Симпатичный парень, сидящий на водительском месте, улыбается и шутит с Лялькой до самого её дома. И только дома, напоив чаем и чем покрепче обиженную подругу, она вспоминает, что забыла в незнакомой машине свой распрекрасный зонтик. А на следующий вечер, возвращаясь с работы, обнаруживает у подъезда того парня, который её подвозил.

Он сидит на лавочке, выкуривая неизвестно какую по счёту сигарету, и терпеливо ждёт, положив рядом Лялькин зонт. О, Лялька заранее знает, что и этот её новый роман истончится и высохнет, как старая змеиная кожа. Но она уже изнемогает от кровосмешения дыхания и солнца — на мокрых от пота простынях, когда можно смеяться счастливым хриплым смехом и курить вдвоём.

 

Он принёс бутылку шампанского, и они пьют её на кухне, а потом до утра занимаются любовью, почти не произнося никаких слов. Да и зачем тут какие-то слова? И так всё понятно: есть мужчина, женщина… и ночь, когда они вместе.

А когда он засыпает, она тихо лежит рядом, испытывая лёгкое чувство вины. Ну зачем ей всё это? Опять… Может, чтобы не мечтать о том, что почему-то не сбывается?

 

Она просыпается от возмущённого царапанья в дверь — изгнанная ночью кошка пытается прорваться обратно. Лялька лениво идёт на кухню, а оскорблённое животное, немного помедлив, чтобы понюхать незнакомого человека, нагло развалившегося вообще-то на её (кошкиной) законной подушке, торопливо спрыгивает с постели и максимально независимо следует за проштрафившейся хозяйкой. И оборачивает лапы нетерпеливым хвостом, ожидая, пока Лялька откроет холодильник, найдёт там картонку молока и нальёт ей полное блюдце.

Всё ещё дуясь и только чуть-чуть вздрагивая ухом в сторону подлой предательницы, кошка начинает жадно лакать.

 

Лялька выкидывает пустую бутылку от шампанского и моет липкие бокалы, и вытирает тряпкой стол, и включает заляпанный прикосновениями рук электрический чайник. На кухне нет штор, и бесстыдно обнажённые окна не могут защитить её от сумасшедшего весеннего света, который осязаемо физически проникает в каждую пору её ещё по-зимнему нежной кожи.

Она оборачивается на звук мужских шагов. Он её обнимает, но оба чувствуют себя неловко. Едят яичницу. Пьют чай. Злопамятная кошка, изыскав первую же возможность, кусает его босую голую ногу и, счастливая, прячется под кровать.

 

Она удивляется, что он никуда не уходит. А он объясняет, что сегодня же суббота, и он ещё вчера предупредил маму, что задержится… у друга. А ей становится жаль своего обычного апрельского субботнего одиночества, которое она самым расчудесным образом проводила бы теперь вместе с кошкой и книжкой в постели, и от этого Лялька становится немного раздражённой. Но он, как будто ничего не замечая, начинает её целовать.

А после секса — нежного и ленивого, как это всё никак не кончающееся утро и следующий за ним золотой от солнца апрельский день, — ей звонит старшая сестра и приглашает вечером в гости, а она говорит, что будет не одна.

 

И сестра, и её по-субботнему расслабленный скучный муж, и даже их нарядные малютки (мальчик и девочка) очарованы милым молодым человеком, который наконец-то появился у их дорогой Лялечки. Давно пора! Да и сама Лялька начинает в него влюбляться. Привыкает, наверное? Тут, в кругу родных участливых лиц, под водочку и сельдь в свекольной шубе, от той неловкости, которую она обычно испытывает наедине с новым любовником, не остаётся и следа.

Ей весело, тепло и удобно — как всегда бывает в хороших туфлях, если их разносить. И всё-таки она рада, когда, проводив её до дома, он спешит к матери, обещая завтра позвонить.

 

Наконец она одна! И целое воскресенье впереди — можно будет хорошенько отмыть квартиру, сварить себе спагетти со шпинатом, а потом помириться с кошкой и вместе забраться в кровать. Но сначала Лялька принимает ванну: звонкие удары воды слышно даже из комнаты, а от горячего весёлого пара зеркало покрывается молочным туманом, по которому по мере остывания начинают бежать быстрые струйки воды. Будто это плачет её одиночество.

А может, пока ещё не слишком поздно, послать всё к чертям собачьим? И отключить телефон, потому что никакой надежды, что он не позвонит в воскресенье, у неё уже нет. О, она прекрасно знает, что значит, когда у мужчины такие глаза. Он захочет снова прийти. И остаться. Быть в её жизни. А оно ей очень нужно?

 

Так ни на что и не решившись, Лялька засыпает и уже сквозь сон с улыбкой слышит, как её всё ещё обиженная кошка тихо пробирается к подушке и, повозившись несколько минут, начинает тоненько всхрапывать. Наутро между ними вновь воцаряется мир и полное взаимопонимание. Лялька орудует тряпкой, а кошка, притаившись за сапогами, настороженно наблюдает за всеми движениями этой явно опасной штуки, которая лично ей внушает самые сильные подозрения.

Изредка она делает отчаянный выпад, зацепляясь когтями за мокрую старую майку, которую Лялька списала для воскресной уборки квартиры. Вздохнув, она освобождает глупое животное, которое перепуганной чёрной молнией тут же уносится прочь, чтобы через некоторое время опять вернуться и, затаившись, ждать удобного случая для нового нападения на злую тряпку.

 

Лялька даже успевает поесть свои спагетти — прежде чем в её квартире раздаётся требовательный звонок. Он снова остаётся на ночь, и наутро они выпивают чудовищное количество кофе, чтобы как-то проснуться на работу. Она ощущает себя странно пустой и звенящей и думает о сегодняшнем вечере.

А скоро опять выходные: они целый день валяются вдвоём в постели и, болтая пустяки, курят одну сигарету за другой, стряхивая невесомые трубочки пепла в кошкино блюдце. Смирившаяся с неизбежным кошка находит себе новое место для сна — старую майку, сохнущую на батарее.

 

Они встречаются всё реже, и всё чаще ближе к ночи он возвращается домой: сначала говорит, что друг попросил помочь перевезти вещи или у что матери подскочило давление, а потом уже и не ищет никаких причин. Да и не нужны никакие причины — она и сама понимает, что их роман пошёл на убыль.

Но он всё ещё нуждается в близости и теплоте её тела, ставшего для него таким же привычным и необходимым, как, например, пятничное пиво с друзьями. А она начинает устраивать ему сцены, после которых они бурно мирятся в постели.

 

В общем, всё, как всегда: он оказывается таким же, как и все другие мужчины, и Лялька взахлёб предаётся своим сердечным страданиям — хотя есть ли из-за чего страдать, ничего особенного, и что она в нём нашла. А когда он снова уходит, чтобы, возможно, уже ни разу не появиться в её жизни, Лялька задёргивает шторы и погружается во тьму ожидания.

Он её солнце. Он лучше всех. Она без него наверно умрёт. Но плакать нельзя! Она чувствует себя глупым зонтиком. Ничего не скажешь: приятная и удобная вещь — пока идёт дождь. Но её так легко забыть где угодно, когда этот дождь кончается.

 

Он не звонит уже несколько дней, а она с утра до вечера целую вечность шатается по мокрой полночи своей уходящей, точно вода в песок, разнесчастной любви. Опять одна! И тут виноватый трезвон в дверь. Он! С шампанским. И всё, как в первый раз. А утром в её крохотной височной венке бьётся невозможное счастье. А может, это, и правда, любовь — точно такая, как написано в книжках, выпачканных молью тёплой серебристой пыли?

Но что же им делать с этой любовью? И что ей самой эта любовь? Они всего лишь несмышлёные дети, которые, почувствовав жажду, спешат её утолить. Или птицы. Или шустрые полёвки. Или бабочки-однодневки. Хотя нет — говорят, что эти бабочки не занимаются сексом.

 

Они продолжают по привычке встречаться, хотя он её уже просто изматывает своим невниманием или ревностью, или чем-то там ещё, а она его всё больше и больше бесит — тем, что может целыми часами говорить только о себе. И однажды вечером, сразу же после секса, она или он, или они не выдерживают и наговаривают друг другу много злых, несправедливых, обидных слов, которые уже невозможно ни забыть, ни простить, ни загладить.

Она горько-горько плачет, уткнувшись жарким лбом в ледяное стекло окна. А он бешено хлопает входной дверью, до смерти перепугав несчастную кошку.

 

Но все эти подлые слова, которые только что были им сказаны, никуда ведь не делись! Они, как жухлая осенняя листва, — знаете, такая влажная и бурая от гнили, — разлетелись по всей квартире, налипли противной склизкой жижей на стены, забрались в укромные уголки и выгнали оттуда её одиночество, терпеливо и торжествующе ждущее именно этого часа.

Здесь просто невозможно было оставаться, чтобы вновь и вновь слушать его оскорбления, — видимо, навеки налипшие на стены, — и вспоминать прикосновения его нежных требовательных губ, глядя в укоряюще-немигающие кошачьи глаза.

 

Но не к маме же убегать и не к сестре, которая «так и знала — непутёвая ты у нас, Лялечка»! Вот так, промаявшись до следующего дня, она едет утешаться к подруге Машке, к которой когда-то так спешила, что забыла в незнакомой машине свой зонтик.

И ведь Лялька заранее ей позвонила, чтобы спросить, можно ли будет остаться ночевать. И та всё поняла, напоила остатками вчерашнего коньяка, выслушала слёзные Лялькины жалобы и даже покивала: действительно, какой подлец.

 

А когда стало слишком поздно, и подруга пошла в спальню, чтобы достать для Ляльки постельное бельё, в дверь неожиданно-громко позвонили — и в кухню вошёл её обидчик и сразу же накинулся на неё с какими-то безумными, злыми, пьяными упрёками. А Лялька всё еще ничего не понимала! Она даже подумала, что он её выследил. Вообще-то такое за ним водилось: даже почти разлюбив, он продолжал ревновать, — так что Ляльке становилось страшно.

И только потом, намного позже, когда всё тайное уже было безнадёжно явным, старшая сестра во всём ей призналась. С выражением смущённой жалости, смешанной с её вечным «я так и знала», ещё с детства доводившим Ляльку до бешенства (это обычно у сестёр).

 

Как оказалось, он в тот же вечер, когда они так ужасно поссорились, явился к её сестре домой и сидел, злой и пьяный, обняв бутылку коньяка, которую принёс с собой, а она уже наполовину опустела. Так что пришлось уводить заинтересованно-упирающихся малюток смотреть в другой комнате мультики, а самой зорко следить, чтобы муж не перебрал (за компанию).

Но тут, слава богу, уже мало что соображавшему гостю позвонила Машка — «ты же знаешь, Лялечка, она мне никогда не нравилась, она же почти ровесница мамы, и я так и знала, что как только между тобой и твоим парнем пробежит чёрная кошка, она тут же затащит его в свою постель!» — и обиженный мужчина сорвался в ночь, прихватив недопитый коньяк. А через день — «нет, ты только представь, он опять к нам заявился и нёс такой бред, что я чуть с ума не сошла!».

 

Но тогда, у подруги, глупая-глупая Лялька ничего не понимала, ничего ещё не знала, ни о чём таком даже не догадывалась. Она просто убежала от его нападок в бывшую комнату Машкиного сына, — будто в детстве, когда закрывалась в ванной от домашних ссор.

И вдруг услышала, как из соседней спальни раздаются какие-то странные стоны и всхлипы: никаких сомнений — там сейчас занимались любовью.

 

Какая же ты всё-таки… Машка! А он? Неужели не мог хотя бы немного подождать? Как смешно-то, Господи, что они оба отправились утешаться именно к ней! И вот встретились. А Ляльке что делать? Мобильник, торопясь из дома, она забыла — и такси не вызовешь. Выскочить за дверь в холодную сентябрьскую ночь, ловить попутку?

Но ведь это опасно и глупо — мало ли на кого нарвёшься. И он обязательно поймёт, что добился своей цели: оскорбил её, унизил, растоптал. Нет! Она встанет завтра утром как ни в чём не бывало — свежая и прекрасная, с безжалостной улыбкой на устах — и приготовит им чай.

 

Лялька заснула в неслышных тёплых слезах, а проснулась от крика: оказывается, это кричала она сама. Но разве она может такое чувствовать? Ведь он ей совсем не нужен. А Машка… Бедная Машка! Да Лялька первой была бы рада, если б её подруга нашла себе любовника.

Только не его. Только не в тот же день, когда они расстались. Только не так подло. Ведь это действительно было подло, правда, милая Маша?

 

Она встала, умылась, почистила зубы. Не торопясь, накрасила лицо. Отмыла все вчерашние тарелки с засохшей закуской, успокаиваясь этими простыми бездумными движениями, и выкинула в мусоропровод бутылки из-под коньяка: одна, на две трети допитая, была вчера у Машки, и Лялька выпила оттуда всего пару рюмок, а вторую — уже полупустую — он принёс с собой.

Потом она заварила свежий чай и нарезала симпатичные бутерброды, с громкой, почти естественной радостью крикнув в сторону спальни: «Эй, сони, пора вставать! Я уже приготовила завтрак». Но он так и остался в постели, пока она не ушла. Жаль! Не увидел в последний раз, какая она красивая даже по утрам (в отличие от Машки).

 

Машкина собака крутилась рядом, а её хозяйка старательно делала пустое лицо и смущённо отводила глаза, а иногда специально и быстро взглядывали в тоже пустые и старательно улыбающиеся Лялькины очи. Подруга торопливо пила приготовленный Лялькой обжигающий чай и невнятно бормотала, что он сам пришёл — даже не для Ляльки, а для самой себя.

И всё-таки — это было так видно! — Машка была счастлива, несмотря на всю эту не слишком-то красивую историю и на то, что её любовник был страшно, нечеловечески пьян, так что за эти украденные две ночи она получила мало радости, а он всё время говорил об одной только Ляльке.

 

Нет, Лялька не рассорилась с Машкой. Та была неплохой — весёлой. Просто ей не везло в личной жизни. В Машкином прошлом была какая-то душераздирающая история: её муж то ли повесился, то ли спился — в подробности она не вдавалась, а выспрашивать Лялька стеснялась. Был и сын (подросток). Лялька видела его пару раз и запомнила, с какой робкой, неприкаянной нежностью он жался к Машке.

Но та опять отправила его жить к бабушке куда-то на Север, а почему — это подруги тоже не обсуждали. Хотя Лялька, конечно, догадывалась: Машка очень хотела выйти замуж. Вот только никто её туда почему-то не звал, несмотря на привлекательную внешность и непревзойдённое умение жарить котлеты. И все мужчины, с которыми она знакомилась, по-хозяйски воспользовавшись Машкиной постелью и съев Машкины котлеты, навсегда становились временно недоступными абонентами.

 

Лялька с Машкой по-прежнему встречались: и вдвоём, а иногда — под настроение — Лялька даже встречалась с Машкой и её молодым любовником. Подругу это заметно беспокоило — ведь весь вечер он только и делал, что нападал на Ляльку, а она его лениво поддевала. Лялька даже понимающе выслушивала, какой он подлец: грубый, невнимательный, а иногда и откровенно злой. «Но почему? Что я такого сделала? Я ведь для него… Я ведь ради него!».

А когда через месяц или два он её бросил, именно Лялька утешала несчастную Машку. Вот только больше никогда в жизни умная-разумная Лялечка не оставалась ночевать у своих подруг. И никому из них не говорила, как это больно — шагать по гниющим листьям мокрого сентября, когда тебя совсем никто не видит и поэтому уже можно не улыбаться. И каждую минуту вертеть в голове его слова. И ту ночь, когда она проснулась от собственного крика.

 

А впереди — снова проклятое одиночество, но теперь оно её пугает. Что за мука, что за скука — мятный чай по вечерам и сердечная тоска! И не вышепчешь. Но назавтра в пол синего-синего осеннего неба — солнце, и золотая метель листопада весело кружится по городу. Лялька беспечно скачет по лужам в своих только что купленных сапожках — она замечательно выспалась и готова к новым славным битвам. Но сначала она заворачивает в старый парк — там её ждёт смешная четверолапая подружка, которая до нового мая сторожит гремящее железо разобранных аттракционов.

Это бывшая Машкина собака — она даже спала рядом с Лялькой, щекотно слизывая её слёзы в ту ночь. А когда на месяц или два Машка украла обиженного злого мужчину, он настоял, чтобы собаки больше не было в доме. Может, его раздражало это ласковое ни к чему не приученное животное или безмятежная нежность, с какой всегда улыбалась Лялька, когда трепала тёплые тряпочки мягких собачьих ушей.

 

Подружка от цепи уже отвязана, и они гуляют по безлюдным мокрым аллеям: только Лялька и собака, которая пытается ухватить зубами улетающую листьями осень и обиженно замирает — пасть опять остаётся пустой. Хорошо-то как, Господи: октябрь!

Это очень приятные прогулки — будто Ляльке опять двенадцать. И парк ей прекрасно знаком. Больше всех аттракционов Лялька любила старенькую цепочку, раскручивающую тебя по небу, так что от страха и счастья даже тела своего не ощущаешь, точно ты — это тоже небо, а оно, вцепившись в холодные цепочки карусели, летит вместо тебя под облаками. А внизу ждёт упавшая с ноги босоножка и новое счастье — личное облако воздушной ваты, разлетающейся сахарным смехом.

 

 

2

 

Лялька находит новую работу и переезжает в другой район, но по-прежнему бывает в парке, чтобы проведать собаку. За прошедшие пять лет та ничуть не поменялась: всё так же недоумённо хлопает пустой пастью, на этот раз гоняясь за яблоневым цветом, разлетающимся по белым мокрым дорожкам.

Ничего не поделаешь: апрель! Холодно. А к вечеру опять начинается дождь. Она едет в такси, держа на коленках зонтик и тортик (Машка позвала в гости). Они давно не виделись — год или два. И за это время Машка, которой уже за сорок, наконец-то вышла замуж, пошло скатившись в скучное семейное счастье. А теперь ей хочется им похвастаться перед молодой одинокой Лялькой.

 

Машка мило улыбается, Машкин муж подливает французский коньячок в хрустальные, до боли знакомые Ляльке стаканчики. И тут в комнату заглядывает высокий красивый парень и спрашивает: «Ма, а где мои носки? Я в кино опаздываю».

Лялька изумляется: так это и есть тот мальчик, которого Машка, помнится, отправила к бабушке? Это надо же, а она и не знала, что Машкин сын уже год как вернулся домой и теперь учится на первом курсе местного университета.

 

Стремительно потеряв интерес к носкам и кино, первокурсник смеётся всем Лялькиным шуткам. Подливает ей коньяк. И абсолютно игнорирует растерянные взоры матери, разрывающейся между пожилым опьяневшим супругом, которого требовалось уложить в постель, и глупым девятнадцатилетним мальчиком, клеившим взрослую женщину. Слава богу, Лялька догадывается попрощаться. Но этот юный дурачок, разумеется, идёт её провожать. А она даже не думает предложить ему подняться наверх. Так, позволяет поцеловать себя пару раз, чтобы закрепить свой головокружительный успех ну и, конечно, попробовать, каков этот мальчик на вкус.

А почему бы и нет? Ведь она ничем не обязана Машке, которая — тут Лялькино сердце мстительно стукает — когда-то сбагрила своего сыночка на Север (и предала подругу). Действительно — забавный вышел вечер. Вот и не поверь после этого в карму.

 

А едва Лялька продрала свои ясные карие очи, он уже терзал несчастный дверной звонок своею юной и явно жаждущей совсем иных прикосновений рукой. Был выходной, а на выходных она обычно спала сколько влезет, пока даже делившая с ней подушку представительница кошачьего племени, которое вообще-то относится к подклассу вечноспящих животных, не высыпалась и не начинала с демонстративным шумом пытаться открыть холодильник, чтобы приготовить себе хоть какой-нибудь завтрак.

Лялька недовольно восстала на пороге — ну и чего тебе, солнце, понадобилось? А парень радостно помахал Лялькиным зонтиком, который она забыла валяться где-то в Машкиной гостиной.

 

Надо же, какой хитрый: нашёл причину, чтобы к ней прийти! Вздохнув, Лялька закинула зонтик куда подальше и пошла поить влюблённого мальчишку чаем с печеньками — наверняка ведь любит сладкое, как и все маленькие.

Он пил одну чашку за другой (а что бедняжке оставалось делать?) и бросал на Ляльку отчаянные взгляды — неужели ты действительно не понимаешь, зачем я пришёл? А Лялька, внутренне усмехаясь, намазывала вареньем батон.

 

Заканчивая это кэрролловское чаепитие, она принялась за мытьё посуды и, даже не оборачиваясь, обронила, что к ней сейчас должны приехать гости. На прощание он всё-таки попытался её поцеловать (как вчера!), но так как она уверенно увернулась, только беспомощно ткнулся носом в Лялькину ещё пахнущую сном (и кошкой) шею. А, перерезав дверью хрупкую юношескую влюблённость, беспощадная Лялька, и не ожидавшая никаких гостей, спокойно устроилась на диване — с книжкой, телевизором и гуттаперчевым кошачьим тельцем.

Только вечером он явился снова, и Лялька, сдавшись, пошла с ним в кино, где стоически смахивала со своих плеч и коленок его горячую руку. И фильм-то оказался хорошим! Но в пылу этой неустанной борьбы она так и не поняла, кто там кого и за что убил.

 

А потом они гуляли по весеннему парку, под отважно сияющими сквозь тьму фонарями, и что-то такое определённо случилось — произошло в её уставшем от одиночества сердце, потому что Лялька уже сама начала торопливо отвечать на его торопливые поцелуи.

Но всё-таки она опять не пригласила его домой — хотя, добравшись до квартиры, уткнулась в туманное оконное стекло и долго-долго смотрела, как он, помаячив на месте, пошёл по пустынной улице и растворился в холодной апрельской черноте.

 

Он не приходил и не звонил несколько дней, и Лялька — удивляясь собственной досаде — уже по-настоящему маялась, что на этом всё и кончилось, так, в общем-то, и не начавшись. Вот и доигралась! То ли он обиделся, то ли не настолько сильно влюбился, чтобы надеяться и ждать.

А, оказалось, он просто сдавал какой-то страшный зачёт, о чём возбуждённо отрапортовал ей по телефону: да, конечно же, сдал, по случаю чего его любящая мать решила устроить маленький праздник — кстати, Ляльку она тоже приглашает!

 

И Лялька, как последняя дура, туда попёрлась. Машкин муж был заметно рад — стареющие мужчины всегда радуются обществу молодых женщин. А вот Машка была почти демонстративно удивлена (а ведь когда-то дружили!). Но бедняжке всё же пришлось кормить ненавистную Ляльку, пришедшую отобрать её мальчика, бутербродами с красной икрой. Но как только глупый сынишка, бессовестно пожиравший разлучницу счастливыми глазами, отлучился из комнаты, она прошипела в лицо врагу, коварно вторгшемуся на территорию святой — хотя и немного запоздалой — материнской любви: «Я думала, ты догадаешься — вообще-то тут у нас внутрисемейное торжество».

Лялька, мгновенно покраснев не только до корней, но даже до кончиков своих и без того почти красных от краски волос, чуть не подавилась бутербродом. В это время глава семьи, вход в которую для Ляльки так недвусмысленно был заказан, пытаясь сгладить возникшую неловкость, бессмысленно улыбался.

 

Дабы не травмировать ранимую материнскую психику, Лялька почла за лучшее не дожидаться ни завершения этого явно переставшего быть томным семейного праздника, ни даже возвращения ни о чём не подозревающего влюблённого парня, а просто смылась. Но уже через двадцать минут он, естественно, стоял под её дверью и отчаянно жал на звонок. И сначала Лялька — честно-честно! — не хотела ему открывать. Она просто бесилась от злости на саму себя… и от обиды на Машку: и той, старой, пятилетней давности, которая, оказывается, никуда не делась, — и только что нанесённой (бутербродов та, что ли, пожалела?). Но именно по этим двум причинам (из-за обиды и злости) она, в конце концов, ему открыла (и даже оставила его у себя).

Как знать, произошёл бы этот роман вообще, если бы одна запаниковавшая женщина не натворила бы своих, простительных для любой матери, глупостей, а другая (молодая и обиженная) — своих? И даже в этом случае, скорее нет, чем да… Если бы однажды — пять лет назад — Лялька не проснулась в Машкиной квартире от своего безнадёжно-беспомощного крика.

 

Но случилось то, что случилось, и у Ляльки, которой в мае исполнялось двадцать восемь, появился девятнадцатилетний любовник. Впрочем, грех жаловаться: с его стороны присутствовала очевидная влюблённость, а с её — привыкание и нежность. Да и секс был вполне приличным — хоть он и заглядывал постоянно в Лялькины шоколадно-сияющие очи, как бы спрашивая, всё ли делает правильно.

Они не просто встречались — они жили вместе. Прямо тогда, после позорного изгнания Ляльки, вернувшийся в гостиную паренёк разругался с матерью, которая (очередная материнская глупость!) стала выговаривать, что эта взрослая женщина ему не пара.

 

Как-то Ляльке позвонил Машкин муж и попросил прийти на семейную встречу (одной), чтобы помириться с Машкой. Ляльку, которой уже надоело жарить котлеты и стирать носки студенту, это устраивало. На общем совете они решили вернуть сына безутешной матери, а благословенный покой — в однокомнатную Лялькину квартиру. Но увы! Влюблённый мальчик оказался против. И пришлось пойти на компромисс: всё осталось, как было, но Машка, которую возраст и спокойное замужество превратили в заботливую (и толстую) матрону, стала приносить обеды и чистые рубашки для сына.

А Лялька, ещё не признаваясь в этом даже себе, начала всё чаще задумываться о побеге — да, из собственной квартиры и, желательно, куда-нибудь подальше. Последний роман её уже утомил. Прошло несколько месяцев, и парень, похоже, сам подустал от беспрерывного юношеского пыла, так что они теперь нередко куда-нибудь вместе выбирались — то в гости к Машке, которая всегда радовалась их приходу, то в кино, то в боулинг с его друзьями (и подругами).

 

Один из таких походов и стал для Ляльки той последней песчинкой, которая окончательно опустошила песочные часы её глупой любви. И всё кончилось в одно мгновение — как всегда. Хотя ничего особенного тогда не произошло. Они просто все по очереди катали шары, пили пиво, смеялись. И тут Лялька вдруг увидела, как он, приобняв юную блондиночку, что-то шепчет ей в самое ухо, а она счастливо улыбается!

Лялька растерянно оглянулась — её окружали весёлые и уже немного пьяные мальчишки и девчонки, с которыми ей и поговорить-то было не о чем! Никогда. И она внезапно почувствовала себя такой старой — даже не на свои двадцать восемь, а на все двести восемьдесят. Просто какая-то древняя развалина.

 

Не пускаясь ни в какие никчёмные объяснения, Лялька вызвала такси и поехала домой. Она прекрасно видела, как он, растерянный и несчастный, прямо в тапочках для боулинга выскочил из клуба, но всё равно захлопнула дверцу машины и попросила таксиста не тормозить. И тут же заверещал её мобильник! Конечно, он. Сейчас начнёт спрашивать, что случилось. И снова говорить о своей любви… Тоска. Лялька вырубила телефон.

На работу она еле притащилась — страшно хотелось спать. Он полночи, наверное, стоял под дверью, окончательно истерзав её входной звонок. А Лялька сделала телек погромче и, прижав к себе такое спасительно-тёплое кошачье тельце, бессмысленно взирала в орущий экран.

 

Вечером она собрала в коробку все его вещи — флэшки с музыкой, которая её всегда раздражала, и эти вечно валяющиеся где попало джинсы, футболки, конспекты. И Лялькина однёшка, будто ничего и не было, с едва слышным автоматическим щелчком вернулась в первозданное состояние порядка, которым так гордится любая идеальная вселенная, пока появившийся в ней хаос юной жизни не вносит в её приятное, но однообразное существование помехи взрывоопасной нестабильности. Стало пусто, тихо, почему-то холодно и немного печально.

Лялька позвонила Машке и попросила, чтобы та забрала вещи сына. И уже через полчаса, глядя в лицо своей бывшей подруги, вдруг вспомнила совсем другое лицо — девятнадцатилетнее, девчоночье. И в одно ясное мгновение она поняла, что собственным на первый взгляд таким нелогичным поступком сделала счастливыми двух женщин сразу — любящую мать и влюблённую девочку.

 

Это не считая кошки, которая тут же освоила освободившееся пространство и время снова одинокой Лялькиной жизни и уже дрыхла без задних лап на Лялькиной подушке. А он больше не звонил, не барабанил в дверь, не караулил её у подъезда… Даже обидно! Неужели его любви, о которой он столько говорил, не хватило хотя бы на какое-то… страдание? Всё оказалось так просто. Встретились. Пожили вместе. Расстались. И… ничего! Как глупо-то, Господи, честное слово.

И если жизнь до этого — нового мальчика! — была просто невыносимой, то теперь на Ляльку обрушилась такая совершенная пустота, что ей, казалось, нечем стало дышать. Его шаги, его слова, его прикосновения — всё исчезло, будто было стёрто хорошим мягким ластиком; и она беззащитно повисла в этой странной пустоте без ставших за последние месяцы такими привычными и необходимыми мыслей и чувств, ощущая одну лишь боль оттого, что сломалось и уже не подлежит починке.

 

Она опять была свободна и одинока. Перекрасилась в цвет шоколада — такого горького, что он казался практически чёрным, купила короткую курточку, новые сапоги и легинсы, а ещё — длинный шарф из алого шёлка и такое же бельё (только из кружев). И на неё снова оглядывались встречные мужчины — ещё бы! Такое зрелище не скоро забудешь — высокая, тонкая, кожаная, с густыми тёмными волосищами в полнеба. Мечта любого насмотревшегося немецкого кино маньяка.

Сбрасывая кожу очередного романа, Лялька всегда чувствовала дискомфорт, но ещё никогда она так не бесилась — наверное, всё-таки возраст. Она даже заскочила в случайный тату-салон, где выбила пониже поясницы дурацкую порхающую бабочку. Нет, ну разве не идиотка?! Да, она сама оборвала этот глупый роман (а не надо было и начинать). Только почему она чувствует себя так, как будто это ей (а не ему) девятнадцать? Уж, кажется, столько раз обжигалась — пора бы успокоиться. Но сердце, вот глупое, продолжает тихо тикать и вздрагивать в ожидании чего-то необыкновенного, что год за годом всё никак не случается.

 

И вдруг ей звонит Машка! «Лялечка, милая, — проникновенно шепчет дружелюбный, как и раньше, Машкин голос, — Ты бы не могли к нам зайти? Лучше прямо сейчас? С тех пор, как вы расстались, мальчик сам не свой. Никуда не ходит с друзьями, лежит на диванчике в детской и смотрит в потолок. Я боюсь, что он сделает с собой что-нибудь страшное».

Нет, ну надо же! Лялька уже так приятно и плавно погружалась в бесчувственную тёплую пустоту своего психотерапевтического одиночества. И вот вам, нате, на знойном безоблачном горизонте явственно замаячило безутешное горе матери (и к тому же подруги — пусть и бывшей), оплакивающей сына-самоубийцу, вина за которого, это вне всяких сомнений, ляжет камнем на Лялькино сердце… Просто подлость какая-то.

 

И, скрипя этим сердцем, Лялька надевает соблазнительный новый наряд, облегающий и подчёркивающий всё, что надо (и что, слава богу, ещё очень даже неплохо подчёркивается), продуманно небрежно закалывает на макушке свой густой недавно окрашенный роскошный шоколад, совсем чуточку трогает лицо и грудь мерцающей пудрой, долго и тщательно красит ресницы и губы. И отправляется утешать брошенного парнишку, который от отчаянной любви к ней задумал, бедняжка, неладное.

Призвавшая её Машка очень рада, и прежде чем приступить к ещё неясной для самой Ляльки процедуре утешения, ей приходится минут сорок пить чай, постоянно ловя на себе странные Машкины взгляды, полные вопросительной тревоги и надежды — одновременно.

 

Но вот Лялька запущена в комнату будущего самоубийцы — он действительно лежит на диване… и слушает музыку (в плеере). Довольно мерзкое, в общем-то, занятие, если учесть, что его отчаянная любовь стоит перед ним — и в таком сарафанчике, что, кажется, сама бы на себе женилась!

«А, это ты? — наконец-то поднимает на неё глаза несчастный безутешный юноша, — Зачем пришла? — неожиданно он заметно оживляется, — Ты, наверное, мою тетрадку по сопромату нашла? Слава богу, а то я тут везде обыскался! А Маринка, ну ты её знаешь, она с нами в боулинге тогда была, просила ей помочь с пересдачей».

 

И тут Ляльку оглушает неожиданно пришедшее к ней понимание истинной причины Машкиной обеспокоенности — в виде не сдавшей сопромат Маринки, которая, разумеется, гораздо опаснее ни на что, в общем, не претендующей разумной взрослой «Лялечки»! Она что-то абсолютно невразумительно бормочет про чай и что давно не виделась с его матерью, и вот решила, пользуясь таким счастливым случаем, заскочить, чтобы спросить, как его дела. В общем, полный бред.

Прощаясь с Машкой (а он так и не вышел — наверное, сильно печалился по поводу так и не найденного конспекта по сопромату), Лялька даже нашла в себе силы, чтобы улыбаться. Забавно, но Машкиного мужа нигде поблизости не наблюдалось. Скорее всего, теперь-то уж окончательно бывшая подруга заблаговременно и для его же пользы удалила благоверного из лона семьи — а то, не успеешь и глазом моргнуть, как придётся спасать ещё одного слабого мужчину!

 

На увядшем лице этой женщины лежала заметная тень разочарования. Увы, Лялька не оправдала возложенных на неё надежд — девятнадцатилетняя, конечно же, крашеная блондинка Маринка уже закогтила её глупого наивного мальчика. И в глазах матери, у которой отнимали самое дорогое — единственного сына, рождённого в муках и успешно заброшенного к северной бабушке, — стояла такая печаль, что Лялька её почти пожалела.

А ещё она пожалела глупую наивную Маринку, которая, само собой разумеющийся факт, рано или поздно выйдет замуж за этого мальчика… и будет всю жизнь воевать со своей свекровью. Но больше всего на свете — здесь и сейчас! — Лялька жалела саму себя, снова зачем-то втянутую в чужие некрасивые игры. И снова обделённую — своей красивой любовью.

 

 

3

 

А тут ещё зной — плотный, душный, летний — прямо физически осязаемо обтянул шершавой влажной кожей хрупкие скелеты городских высоток и печальные клёны, побледневшие от жары, пыль скамеек и одиночество фонарей. Даже время застыло — хоть режь его на куски. И Ляльку будто затащило в бездонно-унылый и расслабляюще-тёплый омут безвременья — сейчас накроет с головой, но сопротивляться нет ни сил, ни желания.

Только и остаётся — пойти в кино. Лялька ещё с детства любит это делать — одна. Почему бы это? Видимо, в двенадцать лет самостоятельные походы в кинотеатр были для неё сакральным актом взросления. Туда надо было идти мимо домов, художественной школы и двух магазинов, а потом по пыльной липовой аллее, после тихого бледно-медового солнца которой кинокасса казалась погружённой в темноту и гулкую прохладу.

 

И всё было — тайна: белеющие стройные ноги античных колонн, фотки старых актёров на стенах, бархатный занавес с благородно источенными молью золотыми кистями. Но когда она оказалась в этом детском кинотеатре студенткой, он вдруг стал неописуемо маленьким и жалким.

Испугавшись этого своего прозрения (беспощадного, как любое взросление, а значит — понимание, но ещё неприятие непременной будущей смерти), Лялька растерялась. А это было действительно страшно — как найти в большой коробке с детским хламом маленькую музыкальную шкатулку, которую так любила в двенадцать.

 

Тогда она была полна (именно для тебя!) прекрасными дворцами, говорящими Чёрными курицами и всеми невыносимыми чудесами забытого в таких вот коробках детства. И ничего не осталось. И уже никогда не получить от подземного короля волшебное конопляное семечко и не обнять доброго друга Чернушку.

Что поделать! Воздушный шарик детства с нарисованной скрипучим фломастером смешной смеющейся рожицей улетел навсегда, на прощанье звонко окунувшись в синюю лужу неба. Его печаль не привяжешь к мизинцу, как в двенадцать лет. И, задыхаясь, не достанешь дна руками. След детских ног на берегу — печать. На все башни из песка, которые ты сама же нелепо разрушила.

 

Но Ляльке и сейчас нравится ходить в кино одной — будто ей опять двенадцать. Только теперь она привычно ныряет в культивированные тепло и свет многоэтажного развлекательного центра, расставившего уютные сети для своего обычного вечернего отлова. Все её недавние переживания, предательство, слёзы, любовь — будто отрезало. Они остались там, в другом мире, а здесь всегда одни и те же освещение, температура и даже, кажется, время — в общем, как раз такое, чтобы уставиться на большой экран с правильным ведёрком воздушной кукурузы и газировкой в высоком картонном стаканчике.

Она смотрит какой-то бесконечно-сопливый подростковый блокбастер про отчаянно жаждущих любви и понимания юных вампиров, автоматически пожёвывая бессмертный попкорн. А когда выходит из дрейфующего в собственном мироздании киноцентра, неожиданно обнаруживает, что… наступила ночь; и глухое эхо, раздробленное испуганной рысью десятисантиметровых каблуков, стремительно несётся по непроглядным переулкам (опять, сволочи, все фонари вырубили) — к Лялькиному милому, но, увы, столь далёкому отсюда дому.

 

Она открывает сумочку в поисках сигарет, но они, проклятые (ведь только сегодня новую пачку купила!), куда-то задевались — ни в одном кармане нет, и даже в крошечном кармашке для мобильника, о чудо, находится именно мобильник, а не сигареты. И от этого желание курить становится просто нестерпимым! А Лялька никогда не противится своим нестерпимым желаниям, и поэтому она идёт до ближайшего киоска, но на первой попавшейся остановке только цветы и бутерброды быстрого питания, и на второй остановке сигаретного киоска тоже нет.

Зато тут хотя бы светлее (от вывесок). И Лялька неустрашимо шагает сквозь плотную духоту, облепившую ночной город, медленно поджаривающийся на сковороде этого июля, и вдруг — гроза и ливень, с огромными, как в детстве, пузырями на мгновенно возникших лужах! То ярко-розовое от вспышек, то снова невидимое небо зловеще громыхает. А сама Лялька уже через минуту такая мокрая, что впору отжимать. Спасаясь от ливня, который бьёт с небес наотмашь всё безжалостнее и больнее, она, ставшая похожей на раскисшую шоколадку, капает и течёт — и бежит, рыдая, по улице.

 

На крылечке какого-то магазина, закрытого, но приветливо мигающего неполным комплектом своего светящегося названия, будто выплывающего из толщи воды, Лялька торопливо вызывает такси. А когда оказывается дома, слава богу, без ненужных приключений на свою порхающую бабочку, то просто купается в потоке эндорфинов, радостно резвящихся в её крови. Это ж надо, столько счастья сразу: и кино с кукурузой, и гроза с настоящим ливнем, и путь домой без мистических битв с любителями вампирских блокбастеров — да и сигареты, кстати, она тоже купила.

Но главного она даже ещё не понимает — этот ливень очистил её от всего: неудачной любви пятилетней давности, глупого недавнего романа, боли, злости, неуверенности и обиды, застоявшихся тёмной болотной жижей. Она теперь как чистый лист бумаги: пиши, что хочешь, — любые новые звонкие вещи. И тогда Лялька становится бессмертной, как вечноживущая гомеровская богиня Елена Прекрасная. Она снова любит. Кого? Пока это тайна. И тут в её однокомнатной вселенной раздаётся требовательный звонок.

 

© Инна Ким

Услуги опытного редактора, а заодно и корректора через Интернет. Ваш текст причешет и отутюжит Олег Чувакин. Вам сюда!
160

8
Отзовись, читатель!

avatar
2 Ветка отзывов
6 Ветка ответов
0 Подписчики
 
Наибольшее число ответов
Горячая тема
4 Число отозвавшихся
Инна КимСветланаОлег ЧувакинТатьяна Попова Авторы последних отзывов
  Подписка  
Подписаться на
Татьяна Попова
Гость
Татьяна Попова

Не буду скрывать: с Инной «встречаемся» на литературных конкурсах в третий раз. И я не устаю поражаться богатству языка, образам, захватывающим в плен, необычным при правдивой очевидности. С первой строчки, с длинноногих роз и до однокомнатной вселенной — язык восхищает. Порадовало, что в рассказе — женский взгляд на любовь. Вот в тех образцах, о которых Олег написал — исключительно мужской взгляд. Получается, женщины о любви не умеют писать? А Инна доказала, что умеют:).

Инна Ким
Гость
Инна Ким

Спасибо, Татьяна, у Вас доброе сердце. Мне кажется, что любовь — это константа существования женщины, которая всегда или перед любовью, или во время любви, или после любви, но каждый раз это «после» — уже новое «перед». А любовь мужчины — так уж получается — была, есть и будет в свободное от «самолётов» время и место души.

Светлана
Гость
Светлана

Прекрасный язык, читать — удовольствие! Спасибо)

Инна Ким
Гость
Инна Ким

Светлана, спасибо за добрые слова!