Линия против точки

Психолог, женщина, линия, небо, будущее

 

Почти всё, что случилось с ним за минувшую неделю, Матвей забыл. В деталях помнились лишь три последние встречи. Скоро забудутся и они. Новые воспоминания вытеснят старые.

— Моей жизни слишком много. Я её не помню, — признался Матвей, войдя в кабинет психолога. Он снял зашуршавший плащ и пристроил его на вешалке, просунул плечики в рукава. — Я хочу научного объяснения.

— Присаживайтесь. — Лариса показала ему на диван. — Кофе?

— Нет, я возьму только слова.

Клиент сел в центр дивана. Обычно посетители норовили втиснуться в в уголок.

— Мне сказали, вы понимаете человека.

— Понимаю человека… — Лариса потянула эти слова, словно пробуя их на вкус.

Она подготовила иллюстрированные тесты на кратковременную и долговременную память, но теперь они улетучились из головы.

— У вас много книг. — Клиент оглядел кабинет. — И не только на русском… Вон та, в красной обложке, на немецком?

— Да. Автор швейцарец.

— Иногда я разговариваю с кем-то, — начал посетитель, — а потом мы идём вместе. Или меня приглашают. Говорят: вы особенный, и зовут с собою. А бывает, я сам звоню в чью-то квартиру, словно знаю: меня там ждут. И вправду ждут! Но потом, утром ли, днём, я ухожу. И меня встречает новый дом. Там меня тоже рады видеть. Я перевидел так много жилищ, так много людей, что все они слились в моей памяти в длинные полосы. Линии. Разделённые на отрезки. Вроде музыкальных тактов. Каждый такт — новый человек, новая встреча, новое расставание.

Глаза женщины-психолога странно блеснули, едва он упомянул такты. Матвей подождал, не скажет ли она чего. Не сказала.

— Что проку от такой музыки? Я её забываю. Я плохо помню или вовсе не помню лица, имена, события, а там и годы. Я не уверен, что в точности знаю свой возраст. Тридцать пять мне или пятьдесят? Я даже не знаю, старею ли я. Я к чему-то иду, но не знаю, к чему. Долго ли добираться до неведомой цели?

— Какова протяжённость ваших воспоминаний? Расскажите о последних людях, которых вы помните ясно. Попробуем установить, где начинается ваше прошлое.

— Я редко помню дальше трёх встреч.

Матвей рассказал о старушке, с которой весь вечер смотрел чёрно-белые фильмы. Выключив телевизор, они пили на кухне чай и разговаривали о будущем. Фантазировали, представляли разные картины, воображали перемены, занимавшие ум. В какой-то момент Матвей уснул в глубоком кресле с шершавыми деревянными подлокотниками, а она не стала его будить. Утром они расстались большими друзьями.

— Иногда мне кажется, что люди будут плакать, когда я ухожу. Однако я нарочно вёл записи и отмечал: никто не плакал.

Мальчишка лет четырнадцати, с которым он провёл полдня в парке, читал ему стихи Фроста, а потом Лермонтова. Фроста — про дорогу, что вела мимо леса, Лермонтова — про тучки небесные. И другие читал, Матвей забыл, какие.

— Я слушал. Сам не читал, я помню от стихов одни обрывки. Наверное, в юности я очень любил поэзию, иначе бы не помнил и обрывков. Не могу говорить с уверенностью о прошлом. Мальчик читал и свои стихи. Маленькую поэму прочитал. Наизусть. Нигде не запнулся. Мне б его память! Я думаю, юный поэт со временем напишет стихи получше. Я так ему и сказал. Он не обиделся. «Теперь я точно это знаю», — вот что он ответил.

— Умный мальчик.

— Последней была семья из отца, матери и не родившегося пока ребёнка. Будущего ребёнка.

— Ребёнка из будущего, — невольно поправила Лариса клиента, и у того брови изломались, подпрыгнули.

— Мы разговорились в парке. И я провёл у пары вечер и ночь. Они не хотели, чтобы я уходил, но они и знали, что я остаюсь. В их вещах, памяти. Они понимали, вернее, чувствовали это. Я тоже это понимаю. Сердцем. Объяснить, облечь в слова — нет, увольте. Слишком уж оно нематериально. Почему я прихожу именно к тем, к кому прихожу, и почему мне нужно идти дальше, оставляя позади тех, у кого я побывал, мне неведомо.

— Вы встречаетесь с незнакомыми людьми каждый день? Триста шестьдесят пять встреч в году?

— Берите выше. Не редкость и две встречи в день. Такие-то встречи, такие-то стремительные дни я забываю ещё скорее!

На столе у Ларисы лежал календарик. Картинкой вниз, числами вверх. Двенадцать месяцев, пятьдесят две недели. Сколько в жизни приняла она клиентов? За четыре часа работы (сверх этого не выдерживала) в день, за рабочую неделю, исключая выходной понедельник, за месяц, за год, за все годы практики? Почему-то она никогда не занималась этой арифметикой. И многих ли она хорошо помнит?

Психологи спорят о том, как им называть посетителей их кабинетов: клиентами или пациентами? Как бы то ни было, этот человек — не пациент и не клиент.

— Вероятно, вы постоянно испытываете эмоциональные перегрузки. По достижении психического барьера срабатывает защита. Включается своего рода автоматическая страховка от эмоционального перенасыщения, ведущего к стрессу. Но я бы не рискнула назвать этот барьер ни вытеснением, ни самоограничением, ни аннулированием, ни отрицанием, поскольку очевидно: вы не находите свои переживания негативными.

— Наоборот.

— Очевидно, для вас не характерна и регрессия, ибо нацелены вы в будущее, а не в прошлое.

— Будущее? Я ничего наверняка не знаю. И ничего не могу планировать.

Он вздохнул. Взгляд его сейчас напоминал взгляд ребёнка. Школьника, который не в силах справиться с трудной задачкой.

— Понимаю. Вы пришли за разрешением загадки.

— Или за надеждой на разрешение. Мне нужно хоть что-нибудь!

Лариса почувствовала, как губы её растягиваются в улыбке. Она не стала улыбку сдерживать. Пусть видит. Это улыбка для него. Улыбка-ответ; её вызвал он, человек-зеркало, человек будущего. Люди смотрят в его лицо как в зеркальное стекло, люди видят то, что стараются разглядеть в себе, что мечтают найти, уловить, послушать, почувствовать, задеть, как струну, насладиться обертонами… Кто в такое поверит?! Она верила с детства. Лариса глянула на полки с психологическими томами. Представила вместо них собрания фантастических романов. Дома в шкафах они и стоят. И снова ощутила работу мышц, создающих улыбку. Визитёр молчал. Ждал. Вот кто умеет слушать. Вот кто лучший на свете психолог!

— У физиков, — начала она, — есть теория суперструн, а у психологов есть гипотеза человека-контрапункта. Вы упомянули линии и музыкальные такты. Вы интуитивно заглянули в самую глубину. Линии суть нотный стан. Конечно, сравнение упрощённое…

Гость оживился.

— Когда-то я учился в музыкальной школе, — сказал он. — Припоминается что-то этакое… Вы находите, что люди, с кем я встречался, как будто умещаются между тактами и закрываются чертой, как нотные завитушки на линиях? А я — будто композитор, который пишет и пишет сюиту, всякий раз начиная её заново?

— И так, и не так. Вы не начинаете заново, вы продолжаете. Композитор ли вы? Не знаю. Вполне возможно, что музыкант. Исполнитель. Выдающийся композитор выводит в фуге до шести мелодических линий, виртуозный исполнитель выпевает на инструменте эти голоса, не теряя ни нотки, а человек-контрапункт оперирует пусть не одновременно, но последовательно тысячами контактов, тысячами жизней-величин, которые в совокупности складываются в протяжённый во времени нотный стан с неуловимыми гармоническими законами, само начало берущими в ускользающей переменчивости. Несколько линеек нотного стана превращаются в многомерную сеть! Обыкновенный человек, человек гомофонический, одноголосый, одномелодийный, в стремлении к пути, к переменам ограничен. Судьба такого человека, уплотни её кто-нибудь, уложилась бы в считанные часы жизни многомерной личности — настолько насыщенно протекает, вернее, мчится, несётся, как бурная речная стремнина, жизнь контрапунктиста. Политики, твердящие о стабильности, не полифоничны и недаром избегают всякого намёка на полифонию.

Физическая теория суперструн, — продолжала она, — переходит от точечного восприятия к протяжённому. От точки — к линии. От трёхмерного мира — к многомерному. Далеко не все эту теорию признают. Но за нею стоят и её строят крупные имена. Теория развивается и разветвляется. Не то с контрапунктизмом в психологии. Даже физики любят обзывать своих новаторов сумасшедшими, а психиатры консервативны до замшелости. Прежде чем они допустят за свои заборы что-то новое, пройдут десятилетия, сменятся поколения.

— А ежели допустят, то не признают ли душевной болезнью?

— Увы! Этому есть рациональное объяснение: физики имеют дело с теорией, а психиатры — с реальностью, с пациентами и обществом, которые традиционно противопоставляются друг другу. Ошибка психиатров становится трагедией либо для первой, либо для второй стороны. На то, чтобы отказаться от ошибки, потребуется ещё одно поколение. Чересчур высокая плата за будущее! Нельзя запирать будущее в клетку. Любой психиатр, да и психолог тоже, — специалист по прошлому; привыкнув к копанию в прошлом, он сам превращается в ископаемое.

— Выходит, нежелание специалистов по душе заглянуть в будущее, углубиться в контрапункт надо признать в некотором смысле благом? Благом для многоголосых?

— Я бы сказала: для обеих сторон. Для общества тоже. Возьмём выше: для человечества. Но боюсь, моё мнение никого не интересует.

— Как же так, доктор? Оно интересует меня.

— Боже, — сказала она, — никто ещё не называл меня доктором. Знаете…

Она вдруг замолчала.

— Похоже, — сказал Матвей, — вы чего-то недоговариваете.

— Вы догадываетесь, чего.

— Многоголосых относят к сумасшедшим?

— Раз вы настаиваете на ответе, я скажу. Условно их относят к шизофреникам паранойяльного типа. Условно! Есть также мнение, что это разновидность диссоциативного расстройства личности. Мнение! Ни один врач не вправе ставить диагноз, ибо не дано даже точного определения. Подозрение на болезнь болезнью не считается. Клинические варианты шизофрении, и те не имеют единой классификации, а единичные случаи контрапункта не изучены совершенно. О контрапунктизме не написано ни одной диссертации.

— Стало быть, вы не сдадите меня в дурдом.

— Если бы и хотела, не имею права. Это было бы насилием над личностью. Во-первых, я не психиатр, а психолог. Во-вторых, я уже сказала: контрапунктизм относят к шизофреническим заболеваниям условно. В-третьих, я ничуть не считаю вас больным!

Матвей посмотрел психологу в глаза. Никто и никогда (насколько он помнил) ему не врал. И не пытался. Насмешек над собою он тоже не припоминал. Ежели таковые и были, то в его судьбе-фуге их случалось мало. Будь это иначе, его б давно упекли в дурдом!

— Я называю многоголосых вестниками, — сказала Лариса. — Можно было бы назвать их полифонистами, но в психологии, в характерологической оценке личности уже используется такой термин. Контрапункт — это звучит гордо! Контрапункт — точка против точки; вопрос, провоцирующий ответ. Впрочем, и это понятие весьма приблизительное. Я уже говорила: упрощённое… У вас ведь гораздо больше: линия против точки! Стремление против стабильности!

В душевные расстройства вестников, а тем более в паранойяльную шизофрению, я нисколько не верю. — Она вдохновлялась собственной речью. — А ещё я не считаю появление многоголосых чем-то временным, вызванным кризисными обстоятельствами, общественными волнениями, или же чем-то случайным. Случайностей я не признаю. В эволюции случайностей не бывает. То, что мы обзываем случаем, встроено в эволюционный механизм. Со временем число вестников увеличится в разы и на порядки, и придёт тот год и тот день, когда они перевернут жизнь. Человек ахнет в такие глубины сознания, каких пока не представляют самые передовые умы! Правда, это мои предположения, они мало чего стоят… Я не занимаю видного положения в науке.

— Разве это так важно?

— Людям важно. Мы судим по одёжке.

— А провожаем по уму. По-моему, когда люди хотят быть счастливыми, они думают совсем о другом.

— Знаете, я чувствую себя так, будто это я пришла к вам, записалась на приём.

— Простите.

— Простите? Мне это нравится…

Опять её лицо, она ясно это чувствовала, улыбалось, а глаза ловили улыбку гостя, и она ощущала себя не хозяйкой психологического кабинета, а школьницей перед экзаменом.

— Вам не требуется ни психолог, ни психиатр, ни советчик. Сеансы, тесты, лекарства ни к чему. Вы сами лекарство! Вы переполнены счастьем. Несите его, дарите. Вы созданы, чтобы лечить других. Если вы существуете, то вся психология идёт к чёрту! Психология не понимает, что вы такое, откуда и куда. Да что там — психология до сих пор не объяснила счастье! По мне, вы мутант, представитель скорого будущего, первая весть оттуда, первая ласточка! Надо полагать, в будущем счастье станет чем-то привычным, даже нормой. Я не могу этого доказать, я не знаю подходящих научных определений, но я могу в это верить — и верю! Если и должна существовать вера, то пусть она будет верой в обязательное счастье! Знаете, почему вы ничего не помните? Память дана для горя!

Матвей вскочил. Снял с вешалки плащ. Заторопился, зашуршал рукавами. Медлить нельзя. Медлить, считай, преступление. Преступление не против бумажных пронумерованных законов, а против главного закона, неписаного. Пока ты раздумываешь, тянешь, отдыхаешь, кто-то тонет в чёрной пучине горя. А кто-то страдает от неуверенности. Третий мучается от безысходности, а четвёртый и пятый не ведают, кто они и зачем. Нельзя медлить! Он узнал кое-что: получил описание собственной души-фуги. С этого момента он ни минуты не потратит напрасно. Человек-контрапункт не принадлежит себе! Это не его время, это их время, всех, кто населяет планету. И это время будущего. Чем больше он успеет сделать за свою жизнь, тем скорее грянет свет новых дней.

Впереди столько домов, столько квартир! Столько задумчивых лиц, которые ждут того, кто принесёт улыбку, зажжёт в душе неугасимый огонёк! Он вдруг отчётливо услышал зов: не отдавай одному, раздели между всеми. Многоголосое счастье. Сюита бесконечности. Везде надо побывать, заглянуть в каждое окошко, постучаться во все двери, много комнат наполнить тем ощущением, определить которое не умеют даже учёные психологи. И уйти, снова уйти, но так, чтобы какие-то частицы остались, поселились, обосновались в комнатах, в квартирах на долгие годы, пропитали стены, занавески и люстры и жили бы в каждом уголке до наступления того будущего, к которому люди тянут руки из настоящего, с надеждою ли, с мольбою ли. Матвей плохо помнил лица, дома и улицы, но прекрасно помнил протянувшиеся во времени чувства. Помнил голоса, мелодии которых старательно, без фальши, выводил в сердцах. Никогда голос не вёл к тоске или разочарованию.

Женщина за столом встала. Щёки её покраснели.

— Подождите, пожалуйста! — воскликнула она.

В голосе её Матвей услышал дрожь внутреннюю и просьбу великую: точку, от которой протянется линия. Это его работа — различать, слышать и продлевать нотную запись бытия на линейках небесного стана. Из решения таких задач и складывается цель: приближать, притягивать будущее.

— Я только пальто накину, губы подрисую… Ко мне всё равно никто на сегодня не записан… Не то говорю… Простите за «всё равно». Но вы ведь меня ждёте, правда же?

— Конечно.

Её, торопившуюся, взволнованную, напоминавшую теперь суетливую девочку-подростка, чуть не прибило дверцей капризного шкафа.

Он помог ей вытащить из шкафа и надеть пальто.

— Спасибо. Мне показалось, у пальто выросло пять или восемь рукавов… Знаете, мы с вами провели вместе полчаса, а мне кажется, что я знаю вас со школы, нет, с детского сада… С яслей! Мы лежали в соседних колыбельках… А знаете, чего я сильнее всего сейчас боюсь?

— Знаю. Этого не случится, — со всею твёрдостью, на какую только был способен, ответил Матвей. — Начало есть, конца нет.

Она не попадала ключом в замочную скважину, и он взял у неё ключ и повернул дважды.

Они шли по улице, и осень роняла на них тополевые листья. Листья, слетавшие с высоких старых деревьев, застревали на ворсе её берета, цеплялись к его обшлагам, и двое несли их на себе, как ёлка несёт новогодние игрушки. Другие листья, упавшие раньше, пожухшие, хрустели под подошвами, но печали в том не было.

Они шли, повторяя в тысячный, в миллионный раз путь тех, кто шёл за тем же самым, и каждый шаг их откатывался, скользил по параллельным линейкам нотками, четвертушками, восьмушками, пассажами из тридцатьвторушек, а то разворачивался каденцией затейливой, замиравшей вдалеке тоненьким вибрато.

 

© Олег Чувакин, 10-16 января 2018


 

 

C’est la Vie. Emerson, Lake & Palmer, 1977. Music: Greg Lake, text: Peter Sinfield.

 

Чтобы избавиться от мерзкой рекламы в видеороликах на YouTube, установите в свой браузер расширение Enhancer for YouTube и включите опцию «Автоматически убирать рекламу».

Услуги опытного редактора, а заодно и корректора через Интернет. Ваш текст причешет и отутюжит Олег Чувакин. Вам сюда!

Подписывайтесь на «Счастье слова» по почте!

Email Format
208

22
Отзовись, читатель!

avatar
10 Ветка отзывов
12 Ветка ответов
0 Подписчики
 
Наибольшее число ответов
Горячая тема
0 Число отозвавшихся
Iskander AbdoulkhaerovАлександр ПешковIrina BiryukovaАнна АртюшкевичМарина Зеленцова Авторы последних отзывов
  Подписка  
Подписаться на
Svetlana Melnikova
Гость
Svetlana Melnikova

Очень понравилось! Немного не похоже на то, что я раньше у Вас читала.
…Память создана для горя….. А ведь это абсолютно так. Как быстро стираются из памяти хорошие воспоминания. Тогда, как терзающие душу, селятся в неё практически навечно. Благодарю за рассказ!

Svetlana Melnikova
Гость
Svetlana Melnikova

Да, психолога))

Олег Чувакин
Гость
Олег Чувакин

Большое спасибо, Светлана! Вы внимательная читательница. Похоже, я открыл в себе что-то новое.

Лариса Томашевская
Гость
Лариса Томашевская

Мне очень понравился финал рассказа. Вы отметили , что знания и люди приходят только тогда, когда есть внутренняя готовность к этим моментам

Олег Чувакин
Гость
Олег Чувакин

Благодарю вас, Лариса!

Марина Зеленцова
Гость
Марина Зеленцова

Великолепный рассказ, Олег! Спасибо большое!

Oleg Chuvakin
Гость
Oleg Chuvakin

О Марина! Сибирский бородач кланяется вам, бородою сугроба касаясь!

Марина Зеленцова
Гость
Марина Зеленцова

Олег Удивительный рассказ! Мне очень понравился такой неожиданный сюжет и позитивный посыл всем читателям. А за эти строчки я Вас виртуально готова расцеловать :))) «Надо полагать, в будущем счастье станет чем-то привычным, даже нормой. Я не могу этого доказать, я не знаю подходящих научных определений, но я могу в это верить — и верю! Если и должна существовать вера, то пусть она будет верой в обязательное счастье! Знаете, почему вы ничего не помните? Память дана для горя!» Ещё раз спасибо за такой прекрасный утренний заряд хорошего настроения! Удачи, Олег! Ждём новых интересных и жизнерадостных рассказов!

Oleg Chuvakin
Гость
Oleg Chuvakin

Мне грех лениться — с такими-то прекрасными читателями!

Светлана Говзич
Гость
Светлана Говзич

Олег, впервые познакомилась с Вашим творчеством. Чудесный рассказ! В Матвее почувствовала родственную душу. Читать Ваше произведение «Линия против точки» — одно удовольствие! Спасибо большое за хорошее настроение после чтения!

Oleg Chuvakin
Гость
Oleg Chuvakin

Благодарю вас, Светлана! Обещаю и впредь сохранять ваше настроение чудесным!

Светлана Говзич
Гость
Светлана Говзич

Олег, Спасибо и низкий поклон!

Наталья Боровик
Гость
Наталья Боровик

«…я возьму только слова», найти хорошее, свое слово, уже удача.

Oleg Chuvakin
Гость
Oleg Chuvakin

Это смысл творчества.

Irina Zhigunova
Гость
Irina Zhigunova

Спасибо, Олег! Человек контрапункта — это Вы здорово уловили..
Ну и Эмерсон, конечно, в жилу.. да…!

Олег Чувакин
Гость
Олег Чувакин

Большое мерси, Ирина!

Анна Артюшкевич
Гость
Анна Артюшкевич

Я читаю ваши произведения и думаю: ну, вот, есть же прекрасные современные писатели в России! А мне издательства предлагают книги авторов, по поводу которых у редакторов хочется спросить: ребята, вы хоть читаете то, что издаете??

Oleg Chuvakin
Гость
Oleg Chuvakin

Там же поток. Конвейер. Поток невозможно внимательно прочитать и тем более выправить. И там шаблон. Серый такой, серийно-сериальный. А уж про безграмотность сколько сказано!.. Вот четырнадать томов Хайнлайна из серии «Отцы-основатели». Красивые толстые книги, выпущенные крупнейшим издательством. Но что внутри? Внутри «вообщем» и «тся» вместо «ться». Ни копейки бы не дал за такие издания. Слава «Флибусте»!

Irina Biryukova
Гость
Irina Biryukova

В выходные… Надо все ваше новенькое перечитать! Здорово!

Александр Пешков
Гость
Александр Пешков

А что такое точка? Если взять прямую линию, разрезать её поперёк, то в разрезе (торце) увидите точку.

Олег Чувакин
Гость
Олег Чувакин

Музыку я разъял, как труп…

Iskander Abdoulkhaerov
Гость
Iskander Abdoulkhaerov

Прекрасный рассказ. В самый раз для начала