Светлана Ломакина. Старинные часы

Аффтар, пеши исчо!Так себе!Недурственно!Замечательно!Автор молодец! 5+! (Оценок: 8, средний балл: 4,25 из 5)
Загрузка...

Макбук, ноутбук, фото, рассказ, Светлана Ломакина

 

Текст прислан на конкурс «Художественное слово» 08.03.2017 г.

Об авторе. Светлана Ломакина, журналистка, живёт в Ростове-на-Дону.

Примечание организатора. Автор почти на 17% превысил максимальный объём текста, заданного правилами (10.000 знаков с пробелами). И всё же рассказ на конкурс принят. Смотрите примечание здесь.

 


 

Старинные часы

 

Самое трудное — начать. Сидишь, сморишь на этот белый прямоугольник на мониторе и ждешь. Прислушиваешься к себе. Если отозвалось — хорошо. Бросишься поглаживать пальцами клавиатуру. А если не отозвалось — закручивается, как спираль, давит туда, где ребра соединяются. Продавливает так, что не продохнуть. Пока не вытащишь, пока не сделаешь понятным и не положишь на этот белый электронный поднос, легче не станет.

 

Сегодня, пожалуй, ничего не будет. Или все-таки попробовать?

Встала, подошла к окну. Там все то же — рваная вереница домов, уходящих к реке. Равнодушные фонари, тревожная железная дорога. Прислушалась: может быть? Ну, хоть что-то? И опять ничего.

Пошла на балкон. Иногда помогает — нужно высунуться на половину, втянуть носом ночной ментол, дать ему осесть внутри, выждать время.

 

Но, нет. Видимо, не сегодня. Тогда лучше спать. Как все нормальные.

 

Уходя с балкона, вдруг поняла, что чего-то не хватает. Вроде бы все то же: банки; сваленные в кучу мои бездарные картины; ракетки бадминтона; велосипед; идиотская жестяная ваза, размером с козу. Все на месте, но что-то не так. Что? Начала искать и нашла: не хватает звука. Мерного звука, который хоть как-то организовывает мою, довольно хаотичную, жизнь — бабушкины часы остановились. После ремонта они висели здесь, потому что в столовой уже не вписывались.

Я встала на детский стульчик, дотянулась до прямоугольника ходиков, пошарила по пыльной верхней стенке. Ключ был на месте.

Родители пытались вытащить эти часы на свалку, но я вцепилась в них, отстояла, перетащила во взрослую жизнь. Возила с квартиры на квартиру, протирала, подводила, относила к часовщику, когда начали отставать.

Но вот — остановились. Я вставила ключ в гнездо и провернула. Ключ шел туго, будто преодолевал внутреннее сопротивление. Я уперлась рукой в коробку, надавила — услышала в глубине деревянного корпуса неприятный треск, но ключ не вынула. Еще несколько оборотов — и в мою жизнь вернется мерный звук. Он мне нужен, как эта ночь, как назойливые мысли, как работающий ноутбук. Ну-же-ен.

 

— Дочк, а дочк, ты что там делаешь? — голос бабушки был не по-старчески звонким. Я вздрогнула. Стульчик пошатнулся — еле успела ухватиться за створку окна.

Обернулась и увидела, что балкона уже нет, а я подвожу часы в нашем старом доме. На улице Школьная подмосковного города Коломны. И на дворе не полночь, а полдень. И из приемника «Олимпиада-80» капают сигналы точного времени.

 

Бабушка качает головой. Платок очень туго повязан. У нее мигрень и ей кажется, что косынка пережимает какой-то сосуд в голове и боли становятся меньше. Строгий синий халат. Передник. В руках доска для стирки. Ба бесконечно стирает. До мозолей.

— Дочк, что делаешь-то? — повторяет нараспев. Бабушка называет меня дочкой. И я отзываюсь. Потому что так было всегда, с самого раннего детства.

 

Я сажусь на скамью у старого комода, который служит нам столом. И вдруг понимаю, что страшно соскучилась: и по красной герани; и по треснувшему горшку, горло которого бережно перетянуто синей изолетной; и по сахару-рафинаду с щипчиками; и по странной посуде — одна керамическая пепельница с постаментом для спичек чего стоит; и даже по зубным протезам в пол литровой банке (в детстве я их до смерти боялась).

 

— Ты заболела никак? — бабушка оставила доску в сенях. Подошла ко мне. Села. От нее, как и раньше, пахло теплом и лекарством от сердца.

— Жи-ва-я, — слова выползли из меня и потянули за собой слезы.

— Да-к, живая, а что мне сделается -то? — засмеялась бабуля. И прикоснулась мягкой ладонью к моему лбу. — Ты со своим институтом с ума сойдешь! И пишешь, и пишешь. Когда уже у вас там каникулы? Поедешь к родителям, к морю.

— Не хо-чу к мо-рю, — слова получались не очень.

— Не надоело тебе мотаться на электричках туда-сюда? Этот роман тебя в могилу сведет! Глянь на себя — синяя вся уже от ночей бессонных. Для этого ли я тебя растила?

 

Я перехватила ее руку. На ладони, покрытой темными возрастными пятнами, висела все та же серая веревочка. Бабушка говорила — от болезней. И опять этот теплый запах. Такой родной, что сдерживаться было уже невозможно, я вцепилась в нее и зарыдала.

 

— Бабушка, ну как же это? Как?

 

Она мягко отодвинула меня, перешла к шкафчику, загремела лафитниками, запахла валерьянкой. Присеменила со стаканом — втиснула мне в руку граненый и взглядом приказала выпить. Я глотнула. И снова прижалась к ней.

 

— Надо заканчивать тебе с твоим романом. У нас, на дальней стороне, когда я молоденькая еще была, как ты вот, дурачок один жил. Петькой звали. Приехал он к нам, когда ему лет тридцать уже было. Коров пас. Идет по улице, скотину на луг гонит, а сам под нос себе что-то бормочет. Думали, дурак-дураком, что с него взять? А как-то прислушались, а он стихи рассказывает. Да и не какие-нибудь — красивые, мудреные. Ему говорят: «Петька, стих повтори?». А он не повторяет — другой уже рассказывает. И опять красивый, краше прежнего. Прошлый вроде и забыл навсегда. И вот как-то приехал к нам один студент. На практику что ли? Стал за нашим Петькой ходить — стихи в тетрадку за ним записывал. А Петька, дурак-не дурак, — понял, что дело нечисто. Выдрал эту тетрадку, изорвал в клочья, и еще ругался-то как! Батюшки! Никогда мы от него таких слов не слышали! И палкой еще грозился. Палкой! Студент разобиделся — уехал. А мы тогда поняли, что если уж ученый люд Петьку-дурачка ценит, то стихи и точно хороши. Стали узнавать, что у него за история. И узнали ведь: три образования у Петьки-то! В Москве он большим человеком был, в газетах его печатали, книжки даже писал. А потом вдруг с ума сошел. И никто не говорил, почему. Времена были сложные — то не скажи, о том не подумай. Может, ляпнул что не то. А может, любовь довела. И такие слухи были. Но тут уж я точно не скажу. Потом его мать к нам, на природу отправила. Тетка с ним престарелая жила. А потом он и помер.

— Отчего?

— Да, Бог его знает, от чего. Нашли Петьку возле леса с разбитой головой. Он же — дурак, не какой-то там деятель, никто не стал разбираться. Написали в бумаге, что корова рогом подцепила. Хотя наши говорили, что кому-то не тому какие-то не такие стихи рассказал. Но люди, сама знаешь, соврут — не дорого возьмут. Поэтому, не знаю я… А вот когда хоронили, на нашу сторону людей приехало видимо-невидимо. Одеты так хорошо, ясно, что из Москвы. Говорят, прощаться приехали. Кто такие, тоже не знаю. Но говорили, что писатели. Хороший Петька человек был, царствие небесное.

 

Я перебирала суконную нитку на бабушкином запястье и не верила, что все происходящее — реальность.

— Это я тебе, дочк, к чему рассказываю? Чтоб ты у меня с ума со своим романом не сошла. Что ни ночь, то сидишь. Стучишь — стучишь. То плачешь, то смеешься. То сама с собой разговоры ведешь. Я, знаешь, молчу, конечно. Но боюсь за тебя. Мне б тебя и замуж еще выдать, и правнуков бы увидеть… Иди, приляг. Поспи. Ну-ка, — она подтолкнула меня к двери.

 

Я не знала куда идти. Видимо, в бабушкином доме была моя комната, но где? Я встала, подняла ногу на высокий порожек и услышала знакомый протяжный, как плач, скрип. Тот, от которого в детстве замирало сердце. Тяжелая дубовая дверь поддалась легко. Я приостановилась и нашла глазами зазубрины на дверном проеме. Так и есть — бабушка по-прежнему колет орехи дверью: засовывает бугристый плод, прикрывает дверь, ждет острого, хрустящего звука.

 

— Иди, иди. Я тебе пока беленые щи сварю, — подгоняла она.

Комната дедушки проходная. Слева, за шторкой раньше стояла его железная кровать. Под ней — газеты на которых всегда лежали бананы. Дед работал сторожем на складе импортной продукции. Ему, как своему, доставался дефицит. Поэтому зеленых бананов я в детстве наелась до отвала. По вкусу — сырая картошка, но мне нравились.

 

Теперь вместо железной кровати втиснута стандартная полуторка, накрытая клетчатым пледом. Над ней с десяток странных картинок, очень похожих на те, что лежали у меня на балконе. Видимо, работы — мои. Справа, у окна стол, накрытый коричневой плюшевой скатертью с тяжелой бахромой. На столешнице пластиковая подставка для компьютера, рядом длинный ящик с сотней ручек. Тоже, наверное, мой. Справа и слева вместо старых портретов в тяжелых рамах появились полки с книгами и расписные рамки с моими фотками. Но их я видела впервые. Вот я где-то в Москве, кажется на Патриарших. Но это не точно, так как видела я их только в кино. А вот я беру автограф у Татьяны Толстой. Пунцовая от счастья. На соседнем фото — группа ребят и девчонок. Все выглядят очень странно, некоторые даже вызывающе. И я — почти лысая, лопоухая, в цыганских серьгах.

 

— Ложись, дочка, ложись, — бабушка мягко подталкивает меня к кровати. Я слушаюсь. Ложусь. Она подминает подушку, накрывает меня пледом и уходит. Дверь скрипит так, что я вздрагиваю.

 

Бабуля приглушает радио и теперь я слышу только далекий плеск воды. Видимо, она все еще стирает.

Я смотрю на пожелтевший потолок и мне кажется, что я, как и поэт-Петька, сошла с ума. После смерти бабушки, а мне тогда было всего четырнадцать, я миллион раз прокручивала в голове то, как бы мы жили, если бы она не умерла. И поступление в литинститут, и бесконечные электрички в Москву, и библиотеки, и полусумасшедшие сокурсники, и нервные стихи… Но всегда понимала, что ничего этого уже не будет. Дом продан, бабушка осталась только на фотокарточках и в моей памяти. И я уже больше не дочка. Дочь — да. Строго и требовательно. Но это другое. Ни в какое сравнение.

Потом вся жизнь неправильно — и этот пединститут («учитель — все-таки профессия, а иначе всю жизнь с папиросою во рте и в свитере с дыркой»), и этот ветреный южный город, и эти мучительные ночи, когда высовываешься наполовину с балкона и ловишь ртом, ловишь, и ничего не можешь поймать.

 

Господи, как хорошо, что я таскала за собой все эти годы бабушкины часы!

Я встала. На цыпочках подошла к столу. Если ничего не изменилось, то там должны быть ящики. И, действительно, были — полированные, потрескавшиеся. Я потянула на себя первый и увидела ноутбук. Небольшой и дорогой. Либо я где-то работаю, либо бабушка отдает мне последнее. В том же ящике лежала коробка монпансье, блокнот в кожаном переплете и еще одна коробка с ручками. Очень на меня похоже.

 

Я достала ноут, открыла его. В центре рабочего стола лежала папка. Одна-единственная. С надписью «Важно». Мой почерк: из суеверия я бы не стала давать имя чему-то очень для меня значимому. В папке было два десятка файлов. С названиями и без, с номерами и с комбинацией непонятных цифр. Я открывала один за другим и натыкалась на какие-то зарисовки, выдержки, диалоги, цитаты и даже картинки, брошенные на вордовский лист. Пока не подошла к главному. Файл так и назывался — «Главное».

 

«Она жила в ветреном южном городе и ей всегда казалось, что эта жизнь — не ее. Она сидела ночами у монитора, смотрела на белый прямоугольник и ждала. Прислушивалась к себе, ходила на балкон и втягивала через собранные в трубочку губы теплую ночь. И ей всегда хотелось, чтобы это когда-то закончилось,» — читала я.

 

На дворе нараспев спорили о колорадском жуке соседи, бабушка гремела банками, в очередной раз откинувшийся с зоны и пьяный от счастья Колька орал на всю улицу. Я бегала глазами по строкам, впитывала попадающие в мою комнату звуки и растирала по щекам слезы.

Проскрипели порожки, заныла тяжелая дверь.

 

— Опять она пишет! — всплеснула руками бабушка. — Точно плохо закончишь! Иди вон-а щи ешь, а потом по землянику пойдем. Я тебе лукошко из сарая достала. Давно ведь со мной не ходила. Пойдешь?

— Пойду, бабушка, пойду. Я теперь с тобой везде ходить буду. Ты только не гони меня на юг.

— Не гоню, дочка, — хитро улыбнулась она. — Сейчас часы подведу и пойдем. Что-то они у меня остановились.

Я вскочила с дореволюционного стула, вцепилась в теплую пятнистую ее руку и просипела: «Только не часы, бабушка! Умоляю тебя! Только не часы!»

 

© Светлана Ломакина, 2017

163

Отзовись, читатель!

8 comments — "Светлана Ломакина. Старинные часы"

Подписаться на
avatar
Татьяна
Гость
Татьяна

Не знаю, какие подобрать слова… Пронзительный рассказ, до боли, до сокровенного. Спасибо автору!

Светлана Ломакина
Гость
Светлана Ломакина

И вам спасибо. Фактически это первый мой истинный рассказ. Хотя девица я уже не юная. Так что эта оценка важна для меня.

Татьяна
Гость
Татьяна

Я тоже участвую в этом конкурсе, но, будь я в жюри, присудила бы победу Вам, хотя тут есть еще рассказы, которые мне очень понравились. Но Ваш — особенный. Я могла бы подписаться под теми комментариями, что написаны Аллой и Оксаной. Хотя моя жизненная история совсем не похожа на историю Вашей героини, но, читая, я сдерживала слёзы и видела свою бабушку Вы пронзительно точны в деталях. Косынка, мигрень, возрастные пятна на руках, дверь, испорченная колкой орехов. Все это создает магию, рассказ, действительно, невозможно забыть! Желаю Вам новых творческих удач и публикаций!

Светлана
Гость
Светлана

Спасибо, Татьяна. Попробую найти ваш рассказ по стилю). Мне нравится, как вы пишете. Особенно люблю короткие и емкие предложения.

Оксана
Гость
Оксана

Супер!!!!я вспомнила себя,свою бабушку,свои мечты,планы,кучу всего…!!

Алла
Гость
Алла

Для себя я отметила, что есть разные литературные произведения, по степени их восприятия. (Позиция читателя)

Одни заставляешь себя читать. Не хочется, не интересно, но почему-то надо.

Другие читаешь, и воспринимаешь их верхним слоем своего ума. В принципе как бы и понимаешь, что именно хотел сказать автор, но тебя это не трогает. И очень быстро ты о прочитанном забываешь навсегда.

Третьи читаешь вообще без усилий, потому что с сильным интересом. Погружаешься в произведение всё глубже и глубже. (Тут, конечно, вопрос спорный то ли ты в это произведение погружаешься, то ли наоборот, это произведение погружается в тебя) И ты уже наряду с тем, что понимаешь текст умом, начинаешь его чувствовать… Сердцем? Душой? Ну, где-то так. Тут уже и мелкая дрожь по телу побежит, и дыхание перехватит, а то и слеза скатится.

Есть ещё четвертые. Они почти такие же как и третьи, но только врезаются в твою память навсегда. И пока их читаешь, то что-то внутри тебя щёлкает, ты меняешься, преображаешься, трансформируешься, и продолжаешь свою жизнь уже другим человеком. Такие произведения редкость, но оно наверное и к лучшему )))

Светлана, Ваш рассказ тронул до глубины Души. Спасибо.

Светлана Ломакина
Гость
Светлана Ломакина

Спасибо. Ваш комментарий меня очень тронул. И он тоже — рассказ.

Гость
Гость
Гость

Столько всколыхнули своего заветного о собственной бабушке,о её Доме! Спасибо. Настоящий Рассказ.

wpDiscuz