Мой милый Махлеев

Аффтар, пеши исчо!Так себе!Недурственно!Замечательно!Автор молодец! 5+! (Оценок: 1, средний балл: 5,00 из 5)
Загрузка...

Теплотрасса, фото, Олег Чувакин, Мой Милый Махлеев, рассказ

 

Я еду в автобусе. Мне двадцать лет. Я некрасивая: лицо блином, доброе (это нынче не модно), губы толстые, какие-то приплюснутые, будто в детстве кто-то ладонью припечатал, да так и осталось, на брови лишь намёк, нос чересчур широкий, мужской, руки-ноги как спички, а телом я плоская. Мать-природа с моей фигурой напутала. Мужчины, которых принято считать приличными, меня почти не замечают. Зато ко мне радостно цепляются разные отморозки и хулиганы, таящиеся в гулких арках и подворотнях и требующие у запоздалых прохожих закурить. Как ни странно, они принимают меня за свою, хотя их-то рожи добрыми не назовёшь. Может быть, они думают, что при скрещивании со мною у них получится среднее арифметическое, годящееся для счастливой жизни. Однако я должна их разочаровать.

Я вздыхаю от счастья: меня полюбил очень умный философ, аспирант Махлеев.

Он говорит, что я замечательная философская девушка.

И часто повторяет, что я добрая.

Да, правда. Я добра к Махлееву, я предана ему как собака. Если на него нападут хулиганы из подворотен, я буду до смерти защищать моего Махлеева. Я страшно добрая!

Ещё мой милый говорит, что я гордая. Мне нравится, как он это говорит, и нравится быть гордой. Я не переношу унижения. Там, где начинается унижение, доброта заканчивается.

Итак, я еду в автобусе. В помятом вонючем ЛиАЗе года выпуска семьдесят какого-то. Его пора списать на металлолом. Днище ухает, стенки дребезжат, люки сверху лязгают, дверцы смыкаются лишь наполовину. Почерневшие сиденья исписаны и изрезаны Васями, Сёмами и Элеонорами. Обожаю автобусы!

В автобусах прессуется воедино жизнь разных людей. Наблюдать её интересно и поучительно. Управляют спрессованной жизнью двое: шофёр и кондуктор. Около трёх лет тому назад Гайдар объявил в России свободную рыночную экономику. За эти годы шофёр и кондуктор стали от рынка злые. А злость — чувство, каким тянет поделиться.

Мой философ Махлеев построил теорию: будто источник всех человеческих бед, страхов, злодеяний, конфликтов и кризисов — недоверие. Недоверие сплачивает людей, сплачивает на особой, извращённой основе, и вместо созидания люди рвутся разрушать.

Уничтожено доверие — и миром правит ложь. Человек боится жить. Боится человека. Прикрывается пачками беспрестанно размножаемых бумаг: законами, актами, договорами, инструкциями, нанимает армию ловкачей-юристов. Страхуется от обмана многими способами и постоянно изобретает способы новые. Не важны человеческие свершения, а важны документы с датами и печатями. Человек докатился до того, что бумагами подтверждает собственное существование. Унизительно, когда тебя проверяют, когда заставляют предъявить паспорт, билет или принести справку. Значит, тебе не доверяют. Тебе, в сущности, объявляют, что ты неблагонадежен, что у тебя дырявая совесть, что ты способен обмануть и подвести. Взаимное недоверие исключает уважение и порождает страшное унижение. (Эпитет «страшное» философ позаимствовал у меня.) Стоит убрать от людей недоверие и его следствие — унижение, и жизнь наладится. Убрать целиком не выйдет, но надо сменить установку.

— Между людьми не станет бумажных границ, — говорит Махлеев. — Люди будут интересоваться друг другом, станут жить духовно, а не доказывать своё существование справками. Девять десятых чиновников сократится. Эти девять десятых работают ради недоверия и привыкли унижать; унижение просителей они вменили себе в обязанность. Надо отменить юристов. Отказаться от договоров, расписок, справок, удостоверений, билетов в кино, кассовых чеков. Представь: ты купила сапоги, чек потеряла, а у сапога отлетел каблук. Ты приходишь в магазин, продавец требует чек. И жестоко улыбается: «Без чека претензии не принимаются. Мы не уверены, что товар наш». Продавец унижает тебя вдвойне. Во-первых, по его оскорбительным словам выходит, что ты лгунья. Ты беззащитна перед нахалом: его способ жизни защищает неправедный закон. Во-вторых, не ты обманываешь, а продавец тебе лжёт: всучил худой товар и отказывается от соблюдения гарантии. Так вот, — подытоживает Махлеев, — надо сменить установку: не должно быть чеков, квитанций, автобусных билетов, а должно царить доверие и уважение…

— Автобусных билетов? — перебиваю его я. Не знаю, почему меня задевают именно автобусные билеты.

Услуги художественного редактора, а заодно и корректора. Ваш текст причешет и отутюжит Олег Чувакин. Вам сюда!

И вот я на сиденье, смотрю в забрызганное окно. Думаю о доверии.

Доверие — чувство хрупкое, нежное. Его надо оберегать, защищать. Я спрашивала у моего философа, как быть с теми, кому нельзя доверять, кто обманывает и унижает. Он печально сказал, что там, где нет доверия, непременно случается беда. Унижающих надо наказывать. Обязательно наказывать. Чтобы не были примером, ведь зло ужасно заразительно. Оно вроде гриппа. Пришёл на службу один гриппозный — и отправил на больничный лист сорок бывших здоровых (больничные листы, кстати, тоже надо отменить). Обманщиков мало, но они правят бал, потому что презирают совесть, бьют ниже пояса. Наказание — часть пути на смену установки.

Махлеев — смельчак и бунтарь. Он сам не догадывается, какая мощная сила сидит в его живительной теории. Да, мой философ не Лев Толстой.

— Остановка «Школа»! Следующая «Мебельный магазин»! — звонко объявляет за моей спиной кондукторша. Ох, эти остановки в микрорайонах! Что там дальше? Больница? Детский сад? Гастроном? Сберкасса?

— Кто не обилетился, оплатим за проезд, — говорит кондукторша специфическим языком, далёким от норм родной речи. — На линии контроль. Девушка! — Кондукторша стучит кулаком по моему плечу. Это обидно — кулаком. Как по столу! — У вас уплочено?

Я поворачиваюсь к кондукторше, смахиваю кулак с куртки:

— У меня проездной.

— Так предъявляйте! Ишь какая!

— Зачем?

— Затем, что он для того и существует, чтоб предъявлять!

— А как же доверие? — говорю я. — Я, например, вам верю. Не прошу показывать какое-нибудь кондукторское удостоверение.

— Я рассусоливать тут с вами не собираюсь! — кричит кондукторша. — Автобус сейчас остановим, и сойдёте! Платить нечем — значит, пешочком, ножками! Какие мы умные, оказывается! А я-то сволочь какая! Недоверие-то какое к людям! Оказывается, надо просто спросить — есть билет, да? — и хорошо, и гуляй, Матрёна! Кругом все честные и порядочные! А ты, душка, самая порядочная, самая правильная! У тебя все в школе списывали, да? Отличница круглая была?

— У меня проездной. — Я чувствую, что краснею, будто провинилась. На нас с кондукторшей смотрят: сбоку — мой сосед по диванчику, сидящий с края серо-седой мужчина в сером пальто, с серыми усами (мужчину хочется раскрасить), и спереди — держащийся за поручень парень: невысокий, ражий, с тяжёлой кубической фигурой, словно придавленный. Страшноватый парень. Вот такие парни на меня и таращатся. Глядят, как на собственность.

— И не стыдно? По-твоему, не нужно билет предъявлять? — Кондукторша ухмыляется. Видимо, от созерцания моих щёк. Щёки мои горячи и наверняка покраснели.

— Главное, чтобы он был. — Пальцы мои холодеют. Пальцы холодные, щёки горячие — вот такая я.

— Выпендриваешься? Думаешь, управы на тебя нет? Все показывают, а она не показывает! Проездной ей лень достать! Да нет его у тебя! Проскользной!

Я молчу. Мои пальцы совсем холодные.

— Ну хорошо!.. — бормочет в нос кондукторша. — А ну, посторонись! Посторонись! — Толкнув ражего парня, кондукторша протискивается к кабине водителя. — Паша! Паша! — перекрикивает она рокочущий и стучащий двигатель. — Тормози давай! Безбилетников будем высаживать! Зайцы у нас!

— Зайцам не место в автобусе, ведомом ударником капиталистического труда, чей труд неоднократно отмечен высокими и низкими стаканами! — выдыхает в микрофон шофёр.

Автобус съезжает на обочину. Стоящие пассажиры откатываются вправо, кренятся, валятся на сидящих. Голос водителя трещит в динамике:

— Покуда зайцы не заплатят, не поеду. Армейский принцип: все за одного!

Он глушит двигатель.

— Ты давай в игрушки не играй, — говорит мне седой сосед. — Разболталась молодёжь! Плюёте на окружающих!

Повернув голову градусов на десять, я объясняю седому, что плюю не я, плюёт шофёр. Не я остановила автобус, а он. Шофёр унижает вас, развлекается издевательством. Вы боитесь его, как боятся тех, от кого зависят. (Мой голос твердеет, обретает звучность. Так и должно быть: я ведь не политик и не экономист Гайдар, я верю в то, что говорю.) Вы унижаетесь, потакая шоферу. А я — мишень для трусов.

— Почему мы должны показывать билет, а ты не должна? — растерянно спрашивает седой. Своих слов у него нет, он повторяет за кондукторшей.

— И вы не должны! — почти кричу я, косясь на седого, но следя за ражим парнем. — Очнитесь! Никто не обязан унижаться! Заплатили — так пусть вас везут! Вы же люди, не материал!

Ражий расталкивает пассажиров. Он не пробивает путь боком, не говорит «извините, простите», а взламывает человеческую массу широкой грудью. Я представляю, как в лесу он застрял бы меж сосен. Сосны приходят мне в голову потому, что лицо у ражего цвета (да и вида) сосновой коры. Я смотрю в его маленькие глаза, посаженные тесно, к самой переносице: они в красных прожилках и слезятся.

Кулак ражего пахнет вялеными чебаками. Я нюхаю кулак, а смотрю в красные глаза. Пассажиры молчат. «Зло заразительно, как грипп, — говорит мой философ. — Наказывать, обязательно наказывать».

Кулак ражего медленно разжимается, и я вижу, как на сгибах ладони, словно в протоках, скопился грязный подвижный пот. Другая ладонь появляется не сразу: ражий отдаёт кому-то бутылку с пивом.

— Ну, подружка, мне самому достать твой проездной? — Харя наклоняется, придвигается к моему лицу. — Слышь, а ты девочка ничего!

Я же говорю, что нравлюсь хулиганам. Но только мне до них никакого дела нет.

— Штраф и пиво — с меня, — заявляет этот квадратный тип. — Столкуемся?

— Иди с шофёром столкуйся, — отвечаю я.

— Ах!.. — по-бабьи вскрикивает ражий и выпрямляется, как от удара.

— Тебе следовало бы доверять мне, — говорю я, ногтями вцепившись в сумочку. — Слышал про философа Махлеева? Умнейший человек. Он знает всё про автобусные билеты. И о твоём будущем знает. Мы сегодня говорили о тебе.

— Н-ну ты, л-лиса бур-рая! — рычит ражий. Он медленно тянет ко мне руки, кажется, размышляя, куда бы их применить. Скорее всего, он тупой, и мучительно соображает, как со мной расправиться. Вырабатывает сценарий.

Глядя в его красные глаза, я достаю из сумочки маленький, матово-чёрный, с виду не настоящий револьвер Р-92.

Мне нравится игрушечность, детскость оружия. В оружии уже заложен элемент недоверия. А в револьвере, похожем на детский, в руках девушки с добрым некрасивым лицом, содержится двойной запас недоверия. Прав Махлеев: где недоверие, там беда.

Ражий смеётся. Короткий чёрный ствол упирается в его живот.

— Предупреждаю: не шучу, — говорю я. — Убью.

У револьвера нет затвора. Он — внезапное оружие, оружие гордых. Не важно, что в барабане Р-92 всего пять патронов. Мёртвые патронов не считают.

Мокрая, солоноватая ладонь ражего залепляет мне рот. Вторая ладонь давит на грудь. Седой даже и не думает вступиться. Может быть, на моей груди ражий будет искать проездной билет. Не будет.

Спусковой крючок идёт под холодным пальцем туго. Выстрел в автобусе глохнет, вязнет как-то. Ражий, придавленный ко мне телами других пассажиров, дёргается всем корпусом. На лице его написано удивление. Кажется, он удивляется не выстрелу, а перемене, происходящей в его организме. Я понимаю: он не верит в то, что случилось. Не верит в выстрел и в смерть. Он умирает от недоверия.

Шофёр покидает кабину автобуса, сбегает. Двери салона закрыты, но дюжина протянувшихся рук, как в фильмах про живых мертвецов, раздвигает их секции. Седой в давке падает, на нём топчутся, раскрашивая серое пальто чёрно-коричневой грязью, украшая жухлыми берёзовыми листьями с подошв ботинок. Я стреляю в люк. Автобус пустеет в считанные секунды. Я перешагиваю через седого, выскальзываю боком через прижатую дверную секцию, удерживаю её рукой с револьвером, подаю седому свободную руку.

— Шофёр подавил ваш дух, — говорю я. — Вы могли бы добиться правды, но вы предпочли унизиться.

Седой уселся на кромку асфальта, спиной к дороге. Перед ним — небольшое поле, окраина микрорайонов. По овсяной стерне, оскальзываясь и увязая во влажной осенней земле, бегут бывшие пассажиры, женщины взмахивают руками. Мне на ум приходит кухня ночью: электрический свет и разбегающиеся тараканы.

— Сумасшедшая! — шепчет седой.

— Нет-нет, — отвечаю я. — Вы — ничтожества. Соглашатели. Коллаборационисты. Оппортунисты. Вы предаёте самих себя. Вы типовые. В вас размножился шофёр.

Я останавливаю такси и помогаю седому подняться. Усаживаю его в машину. Седой кряхтит и кусает губу: может, трусливые паникёры сломали ему ребро или отдавили почки. Неприятно быть раздавленным ничтожествами.

Потом я останавливаю машину себе.

Я еду и думаю, что люди приучены к унижению и не готовы к доверию. Значит, надо людей подготовить. Мой философ и я — мы подготовим. Мы не станем ждать, не станем надеяться. Надежда — это горькая страсть униженных. А мы будем действовать. Будем появляться в разных местах, давать образец и подготавливать.

Пойдут слухи. О нас будут рассказывать, сначала шёпотом, потом громко. Мы прославимся. Но мы сделаем так, чтобы люди не рассчитывали на нас, а действовали сами. Люди должны осознать себя.

Нас начнут искать. Специальные агенты будут наступать нам на пятки. Доверие будет преследоваться по закону. Про нас скажут, что мы замешаны в доверии.

— Здравствуй, философ Махлеев, — говорю я. И почему-то плачу.

Я просыпаюсь.

Я часто плачу во сне.

Как можно плакать во сне?

На мокрой васильковой подушке, под просолившейся щекой, лежит в прозрачной пластиковой корке проездной билет. Откуда он взялся? В автобусе я шарила в сумочке, в карманах куртки и джинсов, старательно обыскивала сама себя — пропал билет. Но он был: войдя в автобус, я послушно показала его кондукторше. «Упомнишь вас всех! — странно сказала кондукторша на конечной остановке. — Коли был, значит, есть. Не был, значит, врёшь». И меня оштрафовал притаившийся на передней площадке старый, однорукий, похожий на разбитое молнией дерево, контролёр. Он кричал торжествующе: «Ага!», кричал так, чтобы я застыдилась пассажиров, и вытягивал единственную руку, загораживая выход. Изумлённая, обиженная, я напрасно лепетала про потерянный проездной. Свирепый однорукий контролёр!

Я сажусь на диване, откидываю с опухшего лица тяжёлые волосы.

Мой милый Махлеев! Так ты сон? Ты мне приснился?

Я падаю лицом в васильковую подушку.

И уже не плачу, а рыдаю.

 

© Олег Чувакин, 2005

 

 

«Мой милый Махлеев». Рассказ. Читает Олег Чувакин. 11 февраля 2016 года.

 

Любите читать Олега Чувакина? Дайте ему денег!

602

Отзовись, читатель!

99 comments — "Мой милый Махлеев"

Подписаться на
avatar
Гость

В принципе моя профессиональная практика и опыт общения и наблюдения за людьми в различных ситуациях показывает, что философ Махлеев прав по поводу недоверия

Гость

минус философия

Гость

….похоже больше на место боевых действий…

Гость

….дома и лица прохожих исполнены в одном стиле… как и везде в таких местах… А сколько Пушкиных и Чувакиных произведёт это безликое оБолдино?…

Гость

Одного-то Чувакина произвело. :)

Гость

…:) Как исключение, подтверждающее линейность подобных мест повсеместно

Алла
Гость
Алла

Вот если бы Вы, Олег, не обратили моё внимание на «страшно добрая», я бы этих слов и не заметила. Меня куда больше впечатлило «Он умирает от недоверия», особенно в той ситуации, которая была описана. Философия, однако. Тотально всем доверять глупо. Равно как и абсолютно всем не доверять тоже. Тут нужна какая-то внутренняя чуйка, которая определит кому, сколько и когда доверять, и определит, когда хватит — ведь всё хорошо в меру.
Но дойдя до последних строк, я поняла — дело не в доверии/недоверии, а в одиночестве и беззащитности. «Мой милый Махлеев! Так ты сон?» Как же всё таки тяжко студентке, забывшей свой проездной, выдержать посрамление кондукторши и однорукого контроллёра. И дело не в том, что ей никто не верит, или не доверяет — дело в том, что её никто не защитит. В реальности. Поэтому психике, чтобы сохранить личность девушки, нужно за это браться самой и создавать воображаемого Махлеева хотя бы во сне.
У девушки из рассказа нет имени. И не нужно. Потому что эта девушка — это мы женщины — тысячи женщин (может быть даже уже давно и не студенток) — которые так же одиноки и беззащитны, и каждая в своих снах видит своего милого Махлеева. А в реальности… У каждой своя кондукторша и однорукий контроллёр.
Рассказ замечательный! Но в звуке лучше бы читался женским голосом. А то, понимаете ли, нарушает все рамки логики, и вызывает недоверие. Но это моё мнение.

Светлана Ломакина
Гость
Светлана Ломакина

А я просто полюбила вашу героиню. И тут у вас столько языковых находок, что даже не берусь перечислять. Пока прочла не все у вас. Но этот рассказ отложила в сторону. В нем много динамики. Что люблю.

wpDiscuz