Разрешите вопрос, товарищ капитан!

Поезд, состав, вагоны, железная дорога, зима, лесополоса, фото

 

Серёгин читал у окна письмо. Кроме него, в купе плацкартного вагона никого не было. Капитан-покупатель и сослуживцы курили в тамбуре. Вася Серёгин не курил; предпочитал думать без сигарет.

Из подмосковной инженерно-сапёрной учебки он, бывший курсант, а ныне младший сержант, «купленный» улыбчивым и словоохотливым капитаном, ехал продолжать службу в войска, в Литовскую ССР. Туда, где и зимы-то, можно сказать, нет, где офицеры носят в декабре вместо шапок фуражки. По крайней мере, так рассказывал этот капитан, в заснеженное Нахабино, в минус двадцать прибывший, однако, в шапке.

Пассажирский поезд тащился сквозь зиму медленно, останавливался, как говорил капитан, у каждого столба, и это значило, что Серёгин имел время перечитывать письмо и думать. В ровных фиолетовых строках, выведенных аккуратным, бесстрастным женским почерком, содержалось нечто такое, против чего он решительно восставал.

Вам по душе сайт «Счастье слова»? Он работает без рекламы, на голом энтузиазме! Поддержите его владельца, купите сборник лирических рассказов «Многоточия»! Всего двести деревянных! Сюда, пожалуйста.

Таня признавалась, что его не любит и никогда не любила. Двойное отречение от любви, в настоящем времени и прошедшем, представлялось Васе немыслимым. Письменная Танина речь привычно «жужжала», была пересыпана знакомыми «ужами», будто ничего и не случилось.

Васечка, я тебя не люблю. И никогда не любила. Прости, так уж вышло, так уж сложилось. Уж ты-то должен понять. Ты всегда был понятливым. Надеюсь, таким и остался. Потому и не боюсь тебе писать, не думаю, что ты с собой что-то сделаешь. Ты, наверное, и плакать не будешь. И не надо. И правильно. Не думаю, что и ты меня любишь. Это же логично: любви-то нет.

А ещё я скоро замуж выйду. Так уж в жизни получается, что девушки замуж выходят. Это тоже правильно. Я думаю, у моего мужа, вернее, жениха, есть будущее. Потому и выхожу. Впрочем, ты же понимаешь.

Любви нет! Физиология есть, биология тоже, инстинкты разные есть, а любви — нет. Я поняла это, когда тебя забрали в армию, когда ты укатил на поезде. Вернее, не поняла, а окончательно убедилась. Я и раньше это знала. По крайней мере, подозревала. А тут убедилась окончательно и бесповоротно: нет её! Ты уехал, я составу ручкой помахала, и с плеч точно гора свалилась. Больно уж тяжело это — играть в любовь! Лучше уж без любви. Свободнее дышится. Если уж выходить замуж, так по делу. Без сантиментов и разлук, зато с думкой о будущем. А разлуки, романтика, стихи — духовный паёк для фантазёров. Романтические книжки придуманы тоже фантазёрами. Ты же будущий инженер, Васечка. Так сказать, представитель точных наук. Не лирик, не фантазёр, а человек разумный. И понимаешь, что ждать тебя два года ни одна девушка не станет. Отдать два года жизни за фантазию? Да ты сам через два года без фотографии не вспомнишь, как я выгляжу!

Даже странно, что я только сейчас тебе это рассказала, а не в первый же день разлуки. Привязалось же слово: разлука! Поэтическое тоже. Унылое, как декабрь. Вот ты уехал почти полгода назад, а я не горе разлуки ощутила, а счастье свободы. Набрала полную грудь воздуха — и выдохнула. И опять вдохнула и выдохнула. И мне так похорошело, просто расчудесно стало! И небо в тот июньский день было такое голубое-голубое — чистый цвет свободы, Васечка!

Выходит, я тебе ложную надежду дала. Ну что тут поделаешь! Я даже раскаиваюсь. Пять с лишним месяцев ты жил с надеждой, смотрел на мою фотографию, засыпал с моим именем, думал что-то там обо мне и, конечно, письма писал. Не очень много писем. Ты всегда говорил, что писать не мастер, что слова с трудом подбираешь. Это не имеет значения, Васечка. Мой жених пишет словно лауреат Ленинской премии, а говорит будто Цицерон. Ему, кстати, двадцать шесть лет. Умеет убедить оппонента в громком споре, умеет и на ушко возлюбленной пошептать, но ещё больше умеет за ушко покусать, да так, что до самых глубин пронимает.

Возлюбленная — это я с иронией, ты же понимаешь.

Книжные слова есть, а любви нет. Зато есть жизнь. И ты, Васечка, живи полной жизнью, а не думай о том, чего нет, чего не существует, что поэты назло людям выдумали. Такой даю тебе совет. Уж кому, как не тебе, меня понять. Ты же не фантазёр.

Слушай, ты же в Литву отправляешься служить. Вот и пристройся там где-нибудь, заведи потихоньку полезные знакомства. Там, говорят, жить хорошо. Талонов на масло и водку нет. Дефицита не чувствуется, даже колбаса свободно в гастрономах продаётся…

В купе вернулся капитан-покупатель, принёс запах холода, табака, мазута и железа. Вернулся один. Плацкартные места напротив купе по-прежнему пустовали. Вася решился.

— Разрешите вопрос, товарищ капитан! — выпалил он, пряча письмо в карман. — Есть любовь на свете, или её нет? Выдумали её люди, фантазия она книжная, или она правда?

Капитан поскрёб узкую щёточку усов.

— С девчонкой поругался?

— Товарищ капитан, пожалуйста, ответьте на вопрос. Мне очень нужно. Есть любовь, или её нет?

— Это же совсем простой вопрос, Серёгин. Только он не теоретический, а практический. Если под правильным углом его рассмотреть, то окажется, что проще ничего нет.

— Как так? Есть люди, мои ровесники, лет восемнадцати, девятнадцати… И они заявляют: любви, мол, нет, поэзия она и вымысел… А вот я… Вот я… — Тут Вася замолчал, не зная, как продолжить, и стесняясь продолжить.

— Я понял тебя, младший сержант. И повторяю: тут всё просто. Любовь отрицают те, кто её не испытал. Можно сколько угодно рассуждать о любви, отрицать любовь, не верить в любовь, презирать её, высмеивать, объявлять глупыми соплями и наивными слезами, поэтическим вздором или попросту сводить любовь к койке, удовольствию и продолжению рода. Но вот какая штука, Серёгин: стоит человеку полюбить, как все отрицающие теории рассыпаются в труху.

— Опишите любовь, товарищ капитан. Вы любили…

— Любили! Ишь ты: в прошедшем времени! У меня на лице, что ли, написано? В яблочко ведь попал. Было такое, было. Я любил, а она меня не любила. У тебя сейчас примерно это же случилось: вижу я, как ты с письмом таскаешься… Не переживай, почти все парни, пока служат, без пары на гражданке остаются. Два, а то три года прождёт только святая, а таких нынче не делают. Оттого молодёжь и в любви разуверилась. Это в восемнадцать-то лет! Какое будущее построят нам молодые пессимисты и циники? Будущее без любви? Что же за поколения вырастут, рождённые без любви?

Я не писатель, чтобы описывать любовь, но рискну. Любовь, Серёгин, это сумасшествие. Психоз души! Вечный май и буйство цветов. Ты — эпицентр сердечной бури, которая, как тебе кажется, сотрясает всю планету. Любовь — это когда в твоих поступках нет ни логики, ни расчёта, ни плана, когда ведёт тебя одна-единственная мысль: о ней, о любимой. Не думается о друзьях, ученье, кино, деньгах, об увлеченьях; все устремленья подчинены ей, королеве твоего сердца; она может приказывать, может диктовать, а ты слепо, будто африканский зомби, исполняешь любой её приказ, любую прихоть. Твоя воля — её воля. Без любимой, какою бы она ни была, мира не существует; без неё царствует вокруг чистая, стерильная пустота. Мир создал не бог, мир создал не Большой взрыв, мир создала она, твоя женщина. До неё мира не было.

— Не писатель?.. — пробормотал Серёгин.

— Ежели ты с создательницей мира поссорился, требуется одно: скорее помириться, — продолжал капитан. — Отныне ты раб, и новый свой статус принимаешь со счастливым трепетом. С этих пор тебе не нужны свобода и независимость; ты становишься апологетом мужской покорности и ползанья на коленях. Мечтаешь стать подкаблучником и целовать туфли — только б она не покидала тебя! Короче говоря, ты готов на всё, на самые тяжкие жертвы ради той, которой добиваешься.

Лекция, которую я тебе прочитал, Серёгин, состоит из сплошных банальностей и трюизмов. До меня это говорили тысячи раз. Однако столь частое повторение как раз подтверждает: тут кроется истина. Та, которую ты ищешь.

Когда твоя королева уходит от тебя, Серёгин, когда бросает в лицо: «Я тебя не люблю», тебе кажется, что мир распадается на куски. Это неправда. Субъективное ощущение! Мир остаётся. Мы переживаем трагедию, но любим снова, любим другую женщину, любим, быть может, крепче и дольше. Мы живём не восемнадцать лет, Серёгин. Правда, первая любовь не забывается. Я где-то читал, что беспамятные старики перед смертью непременно вспоминают свою первую любовь.

Подытожим, младший сержант. Кто не испытал любви, тот не вправе о ней судить. Философскому теоретизированию здесь не место. Недаром есть философия логики, философия истории, а философии любви нет. Любовь не систематизируешь, в институтский учебник не загонишь!

Ты много переживёшь, Серёгин, много повидаешь на своём пути. Ты непременно полюбишь снова. Кто задаёт вопросы о любви, тот любви и ждёт! Никогда, товарищ младший сержант, не соглашайся с теоретиками, которые лет в восемнадцать с мрачными ухмылками Шопенгауэра отрицают самое главное, что чувствует человек и что неподвластно науке. Весь цинизм такого теоретика, всю его стройную теорию одним ударом уничтожит любовь, которая когда-нибудь обрушится на его голову. И тотчас теоретиков на планете станет меньше, а практиков больше.

И последнее, Серёгин. Самым большим страданием для теоретика становится любовь безответная. Бывший теоретик полюбил, но его не полюбили. Двойной удар: тот, кто отрицал любовь, теперь любит; испытывая любовь, он одновременно ощущает боль безответности. Нокаут! Такое потрясение бывшему теоретику куда труднее пережить, чем перенести неразделённую любовь человеку, в любовь верящему.

Капитан замолчал. В купе вошли Петров и Кульмагамбетов, сослуживцы Серёгина по учебке. Серёгин и не заметил, что двое других сослуживцев, Шумилин и Айрапетян, внимают капитану с нижней полки, расположенной через коридор. Шумилин слушал с кругло открытым ртом; уши его смешно, розово, по-детски просвечивали на солнышке, вдруг заглянувшем в окно.

Серёгин повернулся к своему окну и стал смотреть на пробегавшую вдоль путей лесополосу: голые берёзы, осины, снова берёзы, а вдоль них тянутся, то опускаясь, то подымаясь, чёрные нити проводов.

«Ты, наверное, и плакать не будешь», — мысленно повторил Вася строчку из Таниного письма. «Ишь ты», — подумал он капитанскими словами, чувствуя, как по правой щеке катится слеза.

 

© Олег Чувакин, 2-6 мая 2018

Подписывайтесь на «Счастье слова» по почте!

Email Format
1 513

18
Отзовись, читатель!

avatar
7 Ветка отзывов
11 Ветка ответов
0 Подписчики
 
Наибольшее число ответов
Горячая тема
8 Число отозвавшихся
Наталья МихайловаИванова ТатьянаОксанаТатьянаМария Авторы последних отзывов
  Подписка  
Подписаться на
Инна Ким
Гость
Инна Ким

Прочла — и день начался отлично) Изящная вариация на вечную тему — вопроса и ответа на вопрос «Что такое любовь». Как всегда, безукоризненный язык. А еще ваш рассказ, Олег, можно считать эпиграфом — и гимном — конкурса историй любви.

Ирина
Гость
Ирина

Замечательный рассказ. Спасибо!

Мария
Гость
Мария

Шикарная пощёчина юным «циникам от невежества», любящим рассуждать о том, чего ещё не нюхали. Большое спасибо за этот рассказ.

Татьяна
Гость
Татьяна

Файно!

Оксана
Гость
Оксана

И чем позднее полюбишь, тем больнее будет оглянуться…

Иванова Татьяна
Гость
Иванова Татьяна

Как чётко прописаны характеры! Никаких рассусоливаний и размусоливаний. Каждое слово — в «яблочко»! Читаешь, и отчетливо представляется и юный мальчишка-солдат с растерянным взглядом, испытавший первое разочарование в любви, и умный и, наверное, очень суровый капитан, вдруг вспомнивший свою боль молодости и теперь проявивший сочувствие к парню, и тщетно пытающаяся оправдать свою неверность девушка Таня, и даже глуповатый Шумилин явственно стоит перед взором…

Здорово!!! Спасибо, Олег!

Наталья Михайлова
Гость
Наталья Михайлова

А хорошо закончился рассказ! И в этом его самое большое достоинство!
Благодарю за знакомство с вашим творчеством, с вашим сайтом и новыми авторами!
Всем: большой — большой удачи!