Американские тетради

Дикая яблоня цветёт, Олег Чувакин, роман Американские тетради

 

1

 

Жизнь кажется счастливой до тех пор, пока у тебя есть работа и деньги. Банально, но факт. Когда остаёшься без работы и когда кончаются деньги, ты не только обнаруживаешь, что стала несчастной, но что была ею и раньше.

Три в одном: писатель, редактор, литобработчик

Коснитесь карандашика: он живой! Олег Чувакин выправит, обработает и допишет ваши рассказы, сказки, повести, романы; робкие наброски превратит в совершенный текст. Четверть века практики. Занимайте очередь: заказы принимаются уже на 2021 год!

Работа, деньги и манхэттенское солнышко мешали тебе замечать твоё несчастье.

 

 

2

 

В Америке я восемь лет.

Меня зовут Светлана. Фамилия моя Портер. Прадед мой был англичанином и сто лет тому назад промышлял в Москве пивоварением. Это, наверное, забавно звучит: Светлана Портер, но я давным-давно привыкла.

Сейчас январь 2010 года, двадцать третье число.

10 января мне исполнился тридцать один год.

Я живу в квартире, доставшейся мне от Наташи. Наташе повезло: она вышла замуж за нью-йоркского таксиста, организовавшего в 2007-м маленький таксопарк. Ей тридцать пять, а ему побольше: пятьдесят. Её Роджер афроамериканец, а Наташа, как и я, — русская. Она из Москвы, по образованию социолог, по профессии — перекати-поле: то переводчица, то секретарша в совместной (русско-американско-немецкой и ещё с какой-то примесью) компании, то репетитор (бойко говорит на трёх языках, не считая английского), то экспедитор в таксопарке, то жена таксиста, собравшаяся стать матерью. Профессия жены нравится ей больше всех прочих. Знаете, почему? Потому что она и Роджер любят друг друга.

Вообще-то речь не о них, а обо мне. Я отвлеклась. Ушла в сторону. Съехала на обочину, как выразился бы муж моей подруги.

Впрочем, я ведь не писательница. Я просто веду дневник и будто разговариваю с кем-то, делюсь своей жизнью. И я делаю это так, как у меня получается. Не ждите от меня изысков Ивана Алексеевича Бунина. Или, скажем, стилистики моего русского земляка из родного Омска, одноклассника, со школы мечтавшего стать знаменитым писателем, но ставшего просто писателем:

«Тоша объявляет мне на улице, что я веду себя невозможно, а я отвечаю, что мне невозможно без неё, без Тоши, и нам надо пойти в сквер неподалёку, выпить водки и закусить зелёным луком и петрушкой, что продаёт бабуля у гастронома, а потом взяться за руки и пойти по городу. Это ведь счастье — идти вдвоём по городу, обниматься, пахнуть луком, водкой, и не важно, что идёт дождь. Тоша смотрит на меня как на тряпку.

Я гляжу Тоше вслед, пока тонкая фигурка под пёстрым зонтом не скрывается за старыми тополями…»

Нет, я не писательница; я лишь веду дневник. Умею ли я писать так, как надо уметь это писателю? Вряд ли. По крайней мере, я никогда не тянулась к литературе. Разве что как обыватель. К чему я тянулась — так это к своей жизни. Мы все тянемся к собственным жизням. Хочется жить счастливо и в любви, не так ли? И пока нет ни любви, ни счастья, мы тянемся и тянемся к ним: мы уверены, они ждут нас впереди. И хуже нет разочарования, чем не дождаться.

И дневник мы ведём большей частью потому, что «счастливого» и «любовного» в наших жизнях не хватает. Или их вовсе нет. И вот мы пишем — чтобы понять, куда они пропали и были ли они вообще. И будут ли. И бывают ли!.. Дневник — это страницы надежды. Неплохо сказано, но не мной, — Наташей.

Итак, давайте-ка подытожим. Я живу в Нью-Йорке: Манхэттен, Кэтрин-стрит, триста футов до Бруклинского моста. Живу в квартире, доставшейся мне от Наташи (я вселилась туда, потому что за свою приходилось платить 950 долларов, а у неё был rent в 700, что очень недорого для этого района Нью-Йорка и вообще для Нью-Йорка — в 2009-м цены на рент и на недвижимость упали), переехавшей к своему жениху, сделавшемуся в прошлом году её мужем. Я была у них на свадьбе. Они любят друг друга, и я люблю их. Они — единственные люди, у которых я могу попросить денег, а это самый верный признак дружбы в любом уголке земного шара, где существуют деньги. Её таксист-бизнесмен расчётлив, но никогда не задаёт щемящих душу вопросов: зачем тебе деньги, зачем тебе столько денег, когда ты их отдашь, и сможешь ли отдать, ведь теперь ты не имеешь работы, и ещё сто вопросов, вызывающих у спрашивающего восторг, у отвечающего — головокружение с обмороком. Муж Наташи спрашивает только одно, точнее, предлагает: «Сколько тебе? Сто? Двести?», а затем вздыхает и вынимает кошелёк, сладко пахнущий бензином. И можно жить дальше, и горько думать о том, когда же кончится дружба.

Квартира моя расположена на семнадцатом, последнем, этаже высотного дома (длинные широкие коридоры на этажах, старый гремящий лифт, от движения которого вибрирует посуда на столе). Bedroom (спальня) — если измерять на русский лад, а не в футах, — в 19 квадратных метров. Кроме бедрум, есть living-room (то есть гостиная, или, дословно, жизненное пространство, начинающееся прямо от двери), отдельная кухня и закуток-ванная — bath-room (вход из living-room). По русским меркам — двухкомнатная «хрущёвка». По нью-йоркским масштабам у меня маленькая квартирка. Но мне хватает. И не только мне — многим хватает. Многие иммигранты считают эти 1-бедрумные квартиры с отдельной кухней верхом блаженства — особенно прибывшие из России (из Эрэфии, как её теперь презрительно называют; раньше точно с таким же презрением говорили: Совдепия). Конечно, счастливчики, прилетевшие сюда с деньгами или на деньги, могут платить по 1250, 1500, даже по 2000 долларов рента, или купить дом за 400-500 тысяч долларов или роскошный apartment за 2-3 миллиона; но счастливчиков гораздо меньше, чем тех, кто похвастаться материальным счастьем не может. Один случайный знакомый — о нём впереди — рассказал мне о комнатках в захудалых отельчиках, которые иммигранты, уехавшие от дороговизны Нью-Йорка в заштатные городишки, снимают вчетвером, а то и вшестером, женщины вперемешку с мужчинами, платя по двести пятьдесят долларов с человека. Жизнь в этих комнатках похожа на коммунизм, отвергающий частную собственность и проповедующий общность жён. В дешёвых отелях не говорят ни об американской мечте — из уборщиц в президентки, — ни об образовании, ни о счастье. И там не ведут дневников. Там спорят о том, какой канал по телевизору смотреть, — и дерутся из-за номера канала или из-за языка канала. Или дерутся из-за того, что кто-то слишком долго занимает bath-room или потому, что из кармана пальто пропала десятка. Там, угасая день за днём, просто проходит жизнь.

Я не пробовала жизни в комнатках на четверых-шестерых. Мне ли скулить о несчастье?

Но что у меня впереди?

Я не хочу, чтобы моя молодая жизнь просто угасла. Да и кто же этого хочет? Беда в том, что жизнь отнюдь не обязательно движется ровно, словно по заранее вычерченной прямой линии. Или идёт вверх, с подъёмом, как бы в гору. Нет. Есть ещё дорога вниз, под гору, — и об этой дороге американцы, свято верующие в бога по имени Карьера, говорить не любят. Но дорога вниз существует — что для русских, что для американцев. «Объективно», — как сказала бы Наташа. И тот, кто оказался на дороге, ведущей вниз, к опусканию, к падению, к угасанию (как и ко всему прочему на свете) день за днём привыкает. И в какой-то равнодушный день уже не замечает, что от его былого горячего «не хочу» отпала отрицательная частица.

 

 

3

 

Так вот, я не хочу. Отрицательная частица сияет и трубит в полную силу. Как труба… тромбон… не знаю, как называется та длинная сияющая медная штука: в неё трубят парни с выпученными глазами и надутыми румяными щеками.

И я пишу в дневник о том, чего я не хочу.

И, понятно, о том, чего мне хочется.

Теперь — всё по порядку.

Дальше я буду, наверное, писать спокойнее. Наташа объяснила мне, что первые записи в дневнике получаются нервными. Это нормально, сказала Наташа. Нужно время, чтобы привыкнуть к дневнику. Ну да: дело привычки.

Сегодня двадцать девятое января, и я понемногу привыкаю.

Наташа, пожалуй, говорит мне кое-что нарочно. Чтобы успокоить меня. Я нервничаю вовсе не из-за дневника. Подумаешь, дневник, бумага! Я уже написала, из-за чего мы все нервничаем. Это то же самое, чего мы ждём и на что надеемся. Это у нас у всех одинаковое. Это не зависит от того, в России, Америке или Африке ты живёшь, и говоришь ли ты на русском, английском или суахили. Поэтому мне и кажется, что я, записывая в свой дневник, говорю с кем-то. Я говорю со всем земным шаром. Мне кажется, меня все понимают.

 

(Конец отрывка.)

 

© Олег Чувакин, 2010

 

Скачать бесплатно сентиментальный роман «Американские тетради» в форматах PDF и FB2 и посмотреть другие романы Олега Чувакина: ссылка.

Услуги редактора

Обратись к опытному редактору, а заодно и корректору

Бородатый прозаик выправит, перепишет, допишет, сочинит за тебя рассказ, сказку, повесть, роман. Купи себе редактора! Найди себе соавтора!
Олег Чувакин рекомендует:
Садовые розы, Олег Чувакин, роман Близкое счастье
Близкое счастье

Трудно сказать, что движет людьми в иных случаях. Поиск выгоды? Упрямый характер? Привычка лгать? Или стремление к самому обыкновенному счастью — которое мы от себя скрываем и от которого словно бежим?

Закон для всех эпох, роман, фэнтези, большая волшебная сказка, Олег Чувакин
Закон для всех эпох

Близкое будущее. Много поразительных перемен произошло за те годы, что минули с нынешней поры. Футбол стал игрой на вышибание, психология доросла до науки чудес и превращений, туманная дымка истории обернулась явью, за подростками присматривает детская полиция, а мальчики и девочки в некоторых школах отказываются узнавать одноклассников.

Город, вид с балкона, Олег Чувакин, роман Мёртвый хватает живого
Мёртвый хватает живого

Первый роман эпопеи «Новый белый мир», рассказывающей о столкновении двух человеческих цивилизаций: «старой» и «новой».

Городская улица, Олег Чувакин, роман Обыкновенное волшебство точка ру
Обыкновенное волшебство точка ру

Некоторые люди верят в то, что жизнь идёт либо хорошо, либо плохо, а середины нет. Будто бы одно плохое непременно соединяется с другим плохим, а хорошее — с другим хорошим. И получаются в жизни то чёрные полосы, то белые. А смешанных полос — ну, чтоб не очень обидно жилось на свете, — отчего-то не бывает.

Снег, ветки, сосны, фото, Олег Чувакин, фантастический роман Третье желание
Третье желание

Тюменское мартовское солнце светило как апрельское. Оглушительно кричали на берёзах воробьи, цвикали, прыгая по веткам, синицы, иной раз ухитряясь вытянуть длинные ноты, точно щеглы, а Добрушин, шагая по серому городскому снегу, думал, что скоро снег растает, придёт короткая весна, за весной настанет лето, а там и осень. И снова наступит зима. И он, Виктор Иванович Добрушин, будет жить так же, как живёт. Многие другие тоже будут жить так, как живут.

💝

Отзовись, читатель!

E-mail не публикуется. Заполняя эту форму, вы соглашаетесь с тем, что владелец сайта узнает и сможет хранить ваши персональные данные: имя и электронный адрес, которые вы введёте, а также IP. Не согласны с политикой конфиденциальности «Счастья слова»? Не пишите сюда.