Пациентка

Сердце, анатомия, врач, экран

 

Текст участвует в конкурсе рассказов «История любви».

Об авторе: Наталья Баранникова. Живёт в Германии, по профессии актриса мюзикла, работает на сцене, а также за письменным столом, редактором, спичрайтером, преподавателем русской словесности и тренером по искусству речи.


 

Пульс

Она не понимает, почему её уложили на каталку, могла бы и сама дойти, куда нужно…

Только куда? Присоединили какие-то провода, суета вокруг. Зачем они так торопятся? Жар и туман, жар и туман. Ей хочется нырнуть в глубину и отключиться.

Какой милый молодой человек этот доктор… так называемый дежурный врач… Белые длинные лампы на потолке, от них никуда не деться… Слишком молод, чтобы взглянуть на меня как на женщину, ему и тридцати, наверное, нет. Там, в глубине, темно и тихо, глубинно-тихо и темно… куда ни глянь, темно и тихо, мне все равно, мне все равно…

«Прошу вас, смотрите на меня! Как вас зовут? Ваше имя?»

И голос его приятен, и как он говорит… Зачем я сейчас об этом? Как там про голубиную глубину, потерялось…

Мысли похожи на резинку для волос — тянутся, сжимаются, свиваются восьмеркой… То вдруг выстраиваются в четкую формулу, выведенную мелом по черному… черным по мелому? мелом по белому… В белом халате учитель химии, у которого всегда есть связка ключей (палец продет через кольцо, ключи в кулаке; то он побрякивает ими, придавая ритмичность своим объяснениям, то сжимает в горсти, требуя особой тишины), дважды бьет кольцом с ключами в железном кулаке по школьной доске, выкрикивая в такт: «Архентум хлор!», и с каждым ударом формула осыпается… засыпается…

«Не нужно засыпать, смотрите на меня! Вы когда-нибудь оказывались в больнице? Да? Причина? О, прекрасно, сколько ребенку сейчас? Всего-то? Глаза не закрывайте. Вы больше не попадали в больницу? Наследственные заболевания? Аллергия? Хорошо. Смотрите на меня, я измеряю пульс… Лет вам сколько?»

Неприлично спрашивать. Взял и выяснил семейное положение, пользуется положением! Я была… в положении… Он ко всем так добр и ласков? Положение обязывает?

«Смотрите на меня! Прошу, смотрите на меня!»

Дурачок, я не могу больше смотреть на тебя… Здесь мой муж. Какой-то бред…

Туман. Высокая температура нервно пульсирует в её венах. Она не сердится на этот допрос, по-видимому, необходимый, но почему-то — сквозь туман — она сообщает о ребенке с неохотой. И, отвечая на вопрос о возрасте, с досадой прибавляет себе лет: «Тридцать шесть!»

Вот теперь он точно не проявит к ней интереса, ни человеческого, ни тем паче чувственного. И правильно. Она — пациентка, загремевшая на эту узкую каталку в его смену. Она любит своего мужа, любит своего мужа… и ей сейчас ничего не нужно, никто не нужен, только бы уйти туда, где ей мерещится бархатный, утробный покой — где это? что это? этот ужасный белый свет…

«Прошу вас, смотрите на меня! Я не расслышал, простите, сколько вам лет?»

Она смотрит ему прямо в глаза и называет правильное число.

Сердце

Её быстро везут по коридору.

Где он? Он ушел? Навсегда? Туда же, откуда возник? Даже имени не осталось.

Над ней качается прозрачный пузырь, в пузыре качается раствор, длинные белые лампы бегут по потолку одна за другой, как разметка на дороге. В маленькой темной комнате ее наполовину раздевают и подключают, к чему они там подключают людей, и она видит на экране своё сердце. То есть пожилой сухощавый врач в очках-стеклышках сообщает ей, водя скользкой рукояткой прибора вокруг груди и ребер, что это ее сердце.

Значит, вот оно, сердце. Это его воспевают? Она воображает его чувствующим и мыслящим. Ликующим или сжимающимся от тоски. Любящим. А оно покачивается на экране бесформенным куском. Трясется мерзко, как беззубая челюсть старухи. Она видит его четыре камеры… Так и есть, четыре. И ей почему-то жалко его, так жалко…

Молодой доктор входит внезапно, без стука и вопросов, и с интересом смотрит в экран, одной рукой опираясь на стол, другой — на спинку кресла своего коллеги. Они переговариваются, не обращая на нее никакого внимания. Стыд, похожий на обиду за вторжение в интимную зону, охватывает ее подсознательное…

Понятно, почему вы такие циники, если сердце для вас — анатомический объект, динамо-машина, мускульный мешок! Я теперь вижу… И ты, ты видишь это. Там не может обитать любовь. Значит, она у нас в мозгах — хитроумные выдумки… А может, она в печенках, эта любовь. Ничего на деле нет, взгляни на это мясо, взгляни, ты же умный человек! Если любовь — это игры мозга, то, пожалуй, можно теперь и умереть…

Ей показалось, что он взглянул на ее грудь. Неудивительно. Она только что отвадила от груди своего младенца, словно угадала, что ей придется на некоторое время покинуть его, и грудь еще тяготилась молочным томлением, доставляя неудобства и притягивая взгляды…

«Du hast mein Herz gesehen!»

Слёзы стоят в ее глазах. Двое мужчин над нею, полураздетой и словно обесчещенной, расплываются, дрожа и искажаясь, и возвращаются в исходную позицию.

«С вашим сердцем все в порядке, это главное, — говорят ей, поднося букет бумажных салфеток, она отирает ими слезы и липкое тело… — Не беспокойтесь, все будет хорошо!..»

Не беспокойтесь. Она и не беспокоится, это ничего не меняет, как там мой маленький проведет без меня ночь, не беспокойтесь, опять отвратительный длинный коридор и белый свет… «Я приду завтра утром, девочка моя, я домой, к детям». Кто это говорит? кто это говорит? пожалуйста, уходите… выключите свет!

Девочка пробирается через колосья по золотому полю. Золото хлеба сияет в золоте солнца. Там, в снопах света и пшеницы, стоит ее любимая бабушка, которая давно умерла, и манит ее ласково обеими руками.

Слабость

Проходит ночь, и трудный день, и снова ночь проходит. Она просыпается с температурой тридцать шесть и шесть. Это так очевидно, что градусник не нужен. Сильно болит голова. Проглотив таблетку, она поднимает изголовье постели нажатием кнопки и упирается взглядом в репродукцию картины, которая изображает невысокий заборчик из белого камня, а в нем — приоткрытую калитку, за которой начинается спуск к морю. Под камнями, в жаркой масляной помеси травы и цветов гудят пчелы. Узорную решетку калитки, приржавелую от соли и влаги, покачивает ветер, она нежно поскрипывает. Как хочется туда, по сбитым ступеням вниз, к морю, туда, где мир соткан короткими мазками, где полосатый след от кисти, нарочно оставленный, только сочнее и заманчивей делает синеву… Почему банальность сюжета так ранит?

Она вспоминает его лицо и умный взгляд. Вряд ли он мог бы испытывать желание уйти в картину… Невозможна романтика, недоступна. «Du hast mein Herz gesehen!» Она усмехается, припомнив возникшую откуда-то фразу.

Ничего не произошло. Просто она испытывает уважение к его профессии. И вполне естественную благодарность.

Постепенно боль уходит, и она чувствует полное опустошение, бессилие и такую блаженную, почти счастливую усталость, что ей хочется раствориться и исчезнуть, опять уснуть…

Она касается скрипучей калитки и смотрит, куда ведут ступени. Лестница не слишком крута, ступени неровны и почти скрыты сухими сосновыми иглами. Она никогда здесь прежде не бывала. Она ступает осторожно, но нетерпеливо, дрожа от радости, соленый ветер целует ей лицо и ноги, а внизу — море, неистово стонет, ревет, бросается на камни, безжалостно разбивая свою бирюзу в пену… Как банален, как вечен сюжет… О, как он волнует!..

Открывает глаза — и видит его.

Близость

«Ну как вы?»

Она кивает, чуть улыбнувшись. Он стоит совсем близко у приподнятого изголовья ее высокой кровати. Совсем близко. Всматривается в ее лицо. Зачем он смотрит так пристально? Так надо? Она видит его губы, ей кажется, что он это заметил, и она опускает глаза. Она невольно поднимает руку, чтобы подтянуть простыню повыше и прикрыть соски, предательски торчащие из-под больничного балахона, и вдруг он ловит ее руку и держит в своей. Ей кажется, что вся кровь прилила к ее лицу, поэтому она отворачивается и пытается отобрать у него свою руку, он же, улыбаясь, крепко удерживает ее в своей, произнеся: «Я проверю пульс». Ах, конечно… Вышла некоторая борьба, смешно. Вот вам мой пульс, нравится? стучит? участился? остановился? Почему ты не говоришь «смотрите на меня»? Мне больше нельзя смотреть на тебя??? Поднеси мои пальцы к своим губам, прошу тебя, я так хочу их коснуться… «Ну, вот видите! Все хорошо», — говорит он, осторожно кладет ее руку поверх простыни и медлит, не уходит. Осмотрелся, словно проверил, чиста ли комната. Да она идеальна. Стерильна. И мне явно лучше. Так что… пора-пора, давайте, доктор, до свидания.

«Поправляйтесь».

«Спасибо», — почти шепчет она, почувствовав, что слезы уже щиплют глаза.

Он выходит, бесшумно закрыв за собой дверь.

Боже мой! Слезы катятся градом, пусть катятся, никто не видит. И о чем я плачу? Просто мне очень хорошо. Очень хорошо.

Низкое солнце заливает комнату медом.

Она ждет, ждет и на другой день, и на третий, но он не приходит.

Возвращение

В выходные к ней заглядывают только медсестры.

Приходит семья: муж, дети и даже мама. Лобызания, объятия… Мама притащила торт. Муж бросается добывать тарелки и вилки. Он выглядит несколько уставшим и побитым, но все время улыбается своей чудесной улыбкой. Улыбка о чем-то напоминает и тревожит, но размышления ускользают…

В понедельник ее выписывают с направлением на санаторное лечение. Она иронично улыбается, какое санаторное лечение с двумя малышами, но вслух говорит: «О спасибо, обязательно!»

Становится вдруг легко на сердце, даже весело. Она достает из косметической сумочки, которую принесли из дома по ее просьбе, знакомые вещицы, о существовании которых почти забыла: тушь, помада, женские штучки. Неторопливо, словно привыкая к самой себе, она проводит время у зеркала. И, довольная своим отражением, собирает в сумку то немногое, что образовалось у нее в шкафчике за эти мутные дни.

Он больше не пришел, история болезни окончена.

Принесли обед, но она не тронула его — домой, домой! В полдень обедают только больные.

Ну что ж! В конце концов, эти дни в больнице были ей во благо. Она смогла вволю выспаться и даже соскучиться по своим бесконечным будничным хлопотам, которые уже сегодня, хочешь не хочешь, втянут в привычную жизнь. «Дом, милый дом». Она понимает, что уходит — и не вернется. Она будет молиться о том, чтобы больше не оказаться ни в машине скорой помощи, ни в руках врачей, ни в дурмане этого бреда. Она будет молиться о спокойствии своего доброго мужа, о благополучии и здоровье семьи. А сейчас — только одно. Пожалуйста. Только еще один раз увидеть его. Не искать, не подстерегать, нет, никогда. Просто увидеть — и уйти. Если можно!

Сумка собрана, бумаги подписаны, через десять минут приедет такси. Она хочет попрощаться; в комнате персонала, за стеклом, какое-то движение и смех… В этот час они сменяют друг друга, и она не находит взглядом понравившейся ей медсестры, видит несколько незнакомых лиц, увлеченных разговором, и возвращается в палату за сумкой. Пол в коридоре настолько чистый, что, вероятно, поэтому все передвигаются по нему бесшумно, как будто чистота и тишина здесь — любовники, и все об этом знают, но, словно сговорившись, хранят их тайну.

И вдруг — он проходит торопясь через коридор, белый халат его расстегнут и полы развеваются от быстрой ходьбы. «О!» Его бег внезапно прерван, и он изумленно взирает на нее, словно видит впервые.

Доктор

«О! Вы… прекрасно выглядите! Вы просто сияете. Домой? Счастливо!» Он знает, что нельзя говорить пациентам, покидающим клинику, «до свидания». Чуть было не сказал, ошеломленный внезапной встречей и лучезарной радостью ее лица. Какой я тактичный, аж противно. Включаю функцию «тороплюсь» и пошёл прочь, пошёл!

Дойдя до поворота просторного коридора, он замедляет шаг и решает оглянуться.

Она понравилась ему сразу, когда в его ночное дежурство ее привезла скорая… Теперь и улыбка ее, и взгляд источали счастье: было совершенно ясно, с какой радостью она возвращается к тому человеку, что был с ней рядом той ночью. Лица его он не запомнил, запомнил взгляд, которому растерянность и тревога придавали беспомощное, жалкое выражение, при этом он, кажется, все время пытался шутить, не то с нею, не то с персоналом, и выходило это у него не особенно остроумно, а скорее грустно, и все это понимали… Кто он — не имело значения, кто она — не имело значения, в ту ночь не имело значения. Это были просто люди, которые весьма легковесно довели ситуацию до крайней опасности. Он привык прощать им беспечность. Им некогда, им нет дела ни до врачей, ни до больниц, где никто не хотел бы оказаться. Они появляются здесь в опасной стадии пневмонии с таким видом, словно вынуждены терпеть меня, выскочившего как черт из табакерки в неожиданном эпизоде их жизни, терпеть всех этих людей в белых носках и халатах, терпеть все эти странные манипуляции над ними, внутренне возмущаясь тому, что с ними стряслось, и ропща на судьбу: ну почему стряслось именно с ними! «Кто ты такой и что со мной делаешь? Ты уверен, что делаешь правильно? Ты слишком молод, ты хорошо учился? Ты, вообще, на своем месте?» Так они все думают, если могут думать в момент нашей «встречи»… Позже, возможно, они посмотрят на меня как на спасителя, но, говоря мне «до свидания», они запнутся и поправятся на ходу: «Всего доброго, доктор!», то есть «Чтоб тебя больше никогда не встретить!..»

 

Молодой доктор старался не думать о том, почему эта женщина показалась ему особенной. Увидев ее имя среди пациентов, помещенных в одноместную палату, он отчего-то обрадовался, будто его предположения о ее исключительности оказались верными. Когда шел по коридору третьего этажа, остановился у ее палаты. Зачем-то оглянулся и, тихо постучав и не получив ответа, вошел. Нелепо это было — оглядываться. Имел профессиональное право войти — и проведать. Хотя… Если бы не одноместная палата, не вошел бы.

Она спала. Он остановился у двери; затем неслышно приблизился. Ближе. Она была слаба и совсем по-другому прекрасна, нежели в ту ночь, когда в ее глазах сверкали борьба, вызов, слезы.

«Надеюсь, не напугал? Ну как вы?» — как будто кто-то другой произнес за него. Она явно смутилась, увидев его, и неожиданно это придало ему неслыханной наглости. Он стоял совсем близко подле нее, уверенно взял ее руку, ощутив бархат кожи на запястье и ничуть не думая о ее пульсе, о котором тотчас соврал. Он решил медленно досчитать до трех и оставить навсегда это сокровище, ему не принадлежащее.

Раз — о, какая милая, какая милая… Два — боже, я смотрю на ее грудь… Три.

«Поправляйтесь!»

 

Дойдя до поворота просторного коридора, он замедляет шаг и решает оглянуться.

Что, если она стоит и смотрит ему вслед? Что будет с ними дальше, когда они встретятся глазами? Бросятся друг к другу? Остановятся в одном шаге друг от друга? Что дальше? Пожирая друг друга взглядом, воровским шепотом условятся о встрече? Дальше? Дальше?! А дальше — будь что будет.

Он хлопает себя по карманам халата, изображая, будто что-то забыл. «Трус», — говорит он себе. Наконец оглядывается.

Коридор пуст. Под нагрудным кармашком белого халата глухо бьется анатомический объект.

 

© Наталья Баранникова

Услуги опытного редактора, а заодно и корректора через Интернет. Бородатый прозаик выправит, перепишет, допишет, сочинит за тебя рассказ, сказку, повесть, роман. Купи себе редактора! Найди себе соавтора!
Прочти читательские отзывы и возьми даром собрание сочинений Олега Чувакина! В красивых обложках.

Подписывайтесь на «Счастье слова» по почте!

Email Format
💝

30
Отзовись, читатель!

avatar
  Подписка  
Подписаться на
Н.С.
Гость
Н.С.

Красиво.

Елена
Гость
Елена

Очень сильное начало, аж сердце забилось. Интересная структура. Предсказуемо грустная и нежная развязка. Спасибо!

Инна Ким
Гость
Инна Ким

Чудесный рассказ! Много точного. Спасибо за удовольствие.

NB
Гость
NB

Благодарю СЕРДЕЧНО всех, кто оставил отзывы!

Иветта
Гость
Иветта

Ох уж эти доктора! Сердцееды!

Какое хорошее начало у рассказа: динамичное, образное. Как живо передана сумятица ситуации для пациента. За 5 коротких, но стремительных глав успеваешь проникнуться нежданной страстью, пережить гамму чувств от кратковременной вспышки нечаянного счастья до грусти от мимолетности происходящего, от безысходности, от неминуемости расставания. И тут возникает глава «Доктор» и… всё портит.
Эх, не хотела бы я её читать! В ней морализаторство, в ней автор лишил читателя сладкого чувства недосказанности, пищи для ума и души, лишил послевкусия. Если автор планировал «выслушать и другую сторону» в тексте, нужно было бы, на мой взгляд, делать это аккуратнее, ведь это получилась чуть ли не самая сложная часть рассказа. Без неё не было бы накала интриги, и сюжет был бы похож на жизненную зарисовку события, которое случается довольно часто со многими. Правда, в коротких страстях «врач—пациент(ка)» для каждого остаются загадкой чувства другой стороны. А здесь была попытка показать всю полноту коллизии, но, к сожалению, это так и осталось попыткой. Откровенная слабость последней главы обидно смазала общее хорошее впечатление от текста. Мне верится, что у автора хватит творческих сил и таланта доработать эту финальную часть.

В целом — мне было близко. Героиня моего рассказа, вошедшего в список финалистов прошлогоднего конкурса, тоже случайно влюбилась в доктора. Так что «плавали, знаем». ))

D.St.
Гость
D.St.

Правильно, что последняя глава другая. Фэйсом об тэйбл. Он живет в другом мире. «Невозможна романтика, недоступна». То есть, он не позволяет себе заглянуть за ржавую калитку, но может, и хотел бы.
Мне нравится)))

Иветта
Гость
Иветта

Я не против последней главы. Я о том, что она «провисла». Она переполнена ненужными описаниями мыслей, разжёвываниями для читателя вещей, которые он и сам был в состоянии понять. В этой части текста больше рассказано, чем показано. Мне бы хватило одного куска от слов «Она спала. Он остановился у двери…» до слов «Поправляйтесь.» Ну и завершить «похлопыванием по карманам» и до конца. И всё! Остальное нужно было оставить читателю. Такому, как я. Иначе не над чем думать, нет послевкусия. У меня.))

D.St.
Гость
D.St.

А Вы умница))

Иветта
Гость
Иветта

(густо краснея) Спасибо.

Елена
Гость
Елена

Согласна с вами, Иветта! После такого сильного начала эта глава разочаровывает, упрощает и уплощает коллизию.

Городской читаетль
Гость
Городской читаетль

Иветта! Тихий низкий голос мужского меньшинства пытается пробиться через щебет и вздохи. Да, возможно, нас лишили сладких объятий на больничной койке, («Им так мешали нелепые трубочки капельницы… Жар болезни смешался с потом страсти… ) Но… Для меня «Доктор» — кульминация! И в ней чеховская пронзительность истории.

Иветта
Гость
Иветта

Дорогой Городской читатель!
«Разделились беспощадно мы на женщин и мужчин», как сказал хороший поэт.
Но я писала не о нехватке сентиментальностей (нас лишили сладких объятий на больничной койке — ага, только этого нам и не хватало!), а о силе (или, точнее, слабости) выразительных средств автора. Воспользоваться словом так, чтобы захватило дух — за пределами гендерной принадлежности и читателя, и автора.
И глава «Доктор» разочаровала не смысловым наполнением, а тем, что автор не дожал её творчески. Она, возможно, и кульминация, но «в ней чеховская пронзительность»… Я бы оставила это на усмотрение каждого отдельного читателя.))

NB
Гость
NB

Дорогая Иветта,
«морализаторство» и рассудительность доктора и должны были быть контрастом, но, с другой стороны, именно той же самой банальностью, в которую угодила пациентка. Как вы сказали, такое случается довольно часто — да, именно! Мне хотелось художественно рассмотреть банальность. И именно в банальности заключена безысходность, и герои это прекрасно понимают. Никто из них не переступал «черты» и не делал намеков.
Все произошло в их воображении. Но от этого все же забилось… И это тоже, увы, банально))

Спасибо за эмоциональный отзыв! Так и увидела, как вы, тряхнув кудрями и вздохнув, стучите нетерпеливо по столу, измышляя, как бы высказать свое негодование покорректней, не обидеть автора)))))

Иветта
Гость
Иветта

Уважаемая NB!
Критика текста часто ошибочно принимается за желание обидеть, в то время как она призвана помочь автору отточить перо до уровня премии «Букера», «Большой книги» или хотя бы Нобелевки в области литературы. Если же сам автор таких целей не преследует, а остаётся самому себе приятным, то любые комментарии с читательскими пожеланиями рассматриваются им как намерение обидеть. Мне жаль, что мой отзыв воспринялся не как критические заметки по тексту, а как желание насолить. Как говорится, извините за компанию.))

NB
Гость
NB

Да что вы! я и не думала обидеться, и ваш отзыв не рассматривала как «желание насолить». Вы не так поняли, как жаль… Я уважаю всю «компанию» этого сайта.
И критические отзывы — самые ценные и продуктивные, так я думаю.
Уж простите меня

Иветта
Гость
Иветта

Ну, какие извинения! Я не писала, что вы обиделись. Я писала о «желании обидеть» и «намерении обидеть». Вы отвечаете за то, что сказали (написали), я — за то, как поняла сказанное (написанное).

… стучите нетерпеливо по столу, измышляя, как бы высказать свое негодование покорректней, не обидеть автора))))

Не думаю, что эта фраза — бином Ньютона. Именно её я и откомментировала.))

NB
Гость
NB

Нет-нет, Иветта))) это я представила себе ситуацию, в которой сама читаю текст, который сначала затянул, потом разочаровал, и я должна ответить автору… у меня так воображение работает, по-актерски, примерка обстоятельств. Эта картинка даже не совсем в ваш адрес. Я настолько расстроена вашей реакцией, извините меня, пожалуйста. Впредь буду аккуратней с биномами…

NB
Гость
NB

Я хорошо знаю такое состояние, когда тебе не нравится продукт чьего-то творчества, но ты же ничего не имеешь против «творца», может, даже и уважаешь его, может, даже любишь. Как подобрать правильные слова??? С одной стороны у тебя эмоция, с другой — рассуждение… вот как-то так…

Иветта
Гость
Иветта

Наталья, меньше всего я хотела вас расстроить своей реакцией!))

Когда читаешь конкурсный рассказ в сети, восприятие текста несколько иное, чем когда покупаешь печатный сборник рассказов. Чтении конкурсного рассказа — это даже не вопрос простого нравится-не нравится. Это вдумчивое отношение к тексту, порой далёкое от праздного удовольствия скольжения по строчкам.
Олег изначально позиционирует конкурсную площадку как бесценную для автора возможность обратной связи с читателем. Именно поэтому здесь принято так активно и подробно комментировать, а в этот раз для лучших комментаторов предусмотрена даже отдельная денежная премия. Я в это число не войду по условиям конкурса, поэтому отзываюсь на тексты исключительно на волонтерских началах. Причём комментирую только те рассказы, которые зацепили. Делаю это тогда, когда виден потенциал роста автора, когда взгляд стороннего читателя может помочь.)) Так что исключительно мир и творчество. И никаких обид!))

NB
Гость
NB

Спасибо

Ксения
Гость
Ксения

Есть такое (даже научное) наблюдение, что в период повышенных эмоций (положительных или наоборот) , вероятность возникновения взаимного притяжения, симпатии и даже любви намного больше, чем, скажем, в среднестатистическом сером офисном дне. В рассказе показан именно такой момент, острой симпатии, притяжения — в неординарной ситуации, в ситуации, когда все эмоции на виду. Да что там эмоции — сердце оголено.
Мне было не очень понятна фраза «Увидев ее имя среди пациентов, помещенных в одноместную палату, он отчего-то обрадовался, будто его предположения о ее исключительности оказались верными.» — у нее было исключительное имя?
Последняя глава была надуманной, нас уверяют, что молодой доктор почувствовал то же. Что он должен был влюбиться. Но я как-то не очень поверила. Мне кажется, что рассказ был бы лучше без этого. Может это героиня обернулась в коридоре, с надеждой, но коридор был пуст. Немецкий доктор ушел по своим делам. Как-то так мне прочиталось.

D.St.
Гость
D.St.

Думаю, доктор не то что б влюбился. Он взволнован.
Он отказывается от того, что могло бы быть, в пользу того, что есть. И так же сделала героиня.

Ксения
Гость
Ксения

Я думаю, что для доктора это была обычная рутиная работа. Сосками доктора не удивить. А тем паче, сердцем на экране. А вот для героини это была совершенно особенная ситуация: стресс, болезнь, необычные обстоятельства, вот она и профессиональное внимание доктора восприняла через увеличительное стекло оголенных эмоций (и органов). Сам молоденький доктор к этому привык наверняка, вот и не знал, куда девать глаза. Опять экзальтированные пациентки прожигают взглядами халат! (один мой близкий друг — доктор, симпатичный молодой человек, немец, — отбою нет от пациенток. И он всем должен улыбаться, щупать пульс и заглядывать в глаза, ведь по глазам много можно определить, особенно после наркоза или во время приема. Чего они не знают, конечно, друга моего женщины совершенно не интересуют в романтическом плане. Так то вот). Но я наслушалась историй именно такого плана. Чуть ли не помаду сразу после операции. И чулки с поясом на рутинном осмотре. И это все понятно. Симпатичный молоденький доктор — старо, как мир, и — наверняка! — способствует быстрой поправке! :)) А сам рассказ неплохой и именно о том.

D.St.
Гость
D.St.

УБРАТЬ ДОКТОРА! оставить фантазии пациентки и фатальную недосягаемость! калитку в несуществующее! сердцебиение и сладкие слезы!
УБРАТЬ! УБРАТЬ! УБРАТЬ!
(но можно над этим еще подумать)

Ксения
Гость
Ксения

Да! Недосягаемый доктор, повелитель сердец! Он увидел ее сердце — ну как после этого домой к мужу и ребенку? :)

NB
Гость
NB

Мне ценно ваше мнение, мнение автора «Весны»! Но дайте немного побороться с вами за мою пациентку. Она не надевала чулки, не красила губы и не прожигала его халата пониже сердца :) И даже не осталась посмотреть, не оглянулся ли он, чтоб посмотреть, не оглянулась ли она.
И он — теоретически мог, но ничего не предпринимал.
Они смиренно прожили то самое «старо как мир», зная из старых сказок, что ничего из этого не выйдет.
Но, что же, всё нам к размышлениям. Помогаем друг другу, братья и сестры писатели.

Городской читатель
Гость
Городской читатель

Импрессионизм. То есть — впечатление, выраженное словами, как неровными мазками… Вот что мужчинам неподвластно. Вот просто как-то так, всплесну руками, всплакну, улыбку спрячу, отдамся чувству, охладею внезапно, и останусь чиста, и верна своим мечтам, не променяю их на конкретность, которая не то, не то…
Женский мир, непознанный и нелогичный, для нас «докторов». А мы, мы робкие, и от того наглые, мы ранимые, и от того жесткие. Мы слабые, и от того наращиваем мышцы и бряцаем оружием. Два мира. Как те двери Ж и М. Дверь Ж. Там тайна, там пахнет духами, там тихо, там скромно. Можно только подсмотреть украдкой. Дверь М. Все просто, и стены исписаны и исписаны писсуары. Сюда девочкам нельзя.
Но я увлекся… О чем бишь я… И почему вдруг туалетная тема? Наверное интимность, стыдливая беспомощность болезни, дающая право М ворваться в Ж не постучавшись. Все это есть, наверное, в этом рассказе. Иначе, почему я вообще это пишу здесь. И, что интересно. По-моему абсолютно «чеховская история»
Я торонут. Спасибо

NB
Гость
NB

Это вы странно изъясняетесь, как импрессионист. Но спасибо за «спасибо»!)))

Елизавета
Гость
Елизавета

История, которая (рано или поздно, так или иначе) происходит с каждым. Но рассказана так, как дано рассказать далеко не каждому. Спасибо за проникновенный взгляд на то, что бывает скрыто в четырех камерах анатомического объекта!

NB
Гость
NB

спасибо за отзыв!