Акме

Чай, чаепитие, чашка

 

Текст участвует в конкурсе рассказов «История любви».

Об авторе: Олег Куимов.


 

Евгений Викторович переглянулся со своей супругой Оксаной Игоревной и осветился улыбкой счастливого человека. До чего же она красивая, даже в свои сорок семь лет. Как хороша! Настоящая блондинка с озорным задором в серых глазах. И до сих пор сияет — всё такая же восторженная девочка, как и двадцать пять лет назад, когда они поженились. А будь другой, поумнее, посдержаннее в выражении чувств, — может, и любил бы меньше, кто знает? Зато благодаря своему оптимизму до сих пор его Ксана привлекательна не только для него.

— …любви вам, согласия, счастья, — вырывают его из размышлений слова очередного поздравителя.

Счастья… да грех жаловаться, всё есть — ненаглядная жена, замечательные дети и внуки, не чающие души в дедушке. Дом, как говорится в таких случаях, — полная чаша; есть и машина — иномарка, «Ауди». Ну, не начальник какой, но и никому не подчиняется. Известный детский писатель, лауреат не самых последних премий. За границей переводят и книжки издают. Разве мало для счастья?

— Горько! — неожиданно крикнул на весь банкетный зал старый и верный друг Андрей Ножкин, а в молодости попросту — Нога.

— Горько! — охотно и с азартом подхватывает захмелевший зал.

Евгений Викторович смущённо косится на жену, та смеётся в ответ, и они тут же, подчиняясь всеобщему желанию, крепко, но быстро целуются.

Евгений Викторович сел, и ему неожиданно стало любопытно, когда же он поцеловался с девочкой впервые. По большому счёту, если не рассматривать несерьёзные детские шесть-семь лет, то в четырнадцать. Лицо своей тёзки, Женечки из соседнего посёлка, приехавшей в гости к соседям его бабушки, уже забылось — так, что-то общее, лёгкий набросок появится на миг и исчезнет, не зацепившись. Зато отчётливо и волнующе помнится, что, когда он их нечаянно касался, ладонь обжигали мягкие упругие бугорки нарождавшихся грудей. И, несмотря на то, что он тут же отдёргивал руку, чувствуя в темноте, как лицо охватывает пламя, ему становилось всё же не только неловко, но и до опьянения сладко.

— Любите друг друга, — доносится до него призыв очередной тостующей — подруги жены, Кати.

Евгений Викторович снова переглядывается с лукаво улыбающейся супругой. Да разве ж любил он кого так же сильно?! Да разве?.. Мысль его внезапно осекается. Да, любил! В восемнадцать лет, ровно тридцать два года тому назад.

Зима в тот года стояла упорно — не вытолкаешь за порог. Загостилась, порядком всем надоела, а уходить не желала, ни в какую. Уже за вторую половину марта перевалило, а о весне ни намёка — разве что днём-другим солнечным обрадует природа, и всё! Морозец пусть и не большой — не ниже десяти градусов, но уже никаких сил нет ждать, когда же закапает с крыш. Из Красноярска к ним, геологам (а в универе изначально сложился обычай и геохимиков, и сладкие парочки обучавшихся вместе гидрологов с метеорологами и географов с охранниками окружающей среды причислять к одной касте — касте геологов), приехал в гости такой же романтик, только совершенно бесшабашный и легендарный, как разнеслось по общаге, то ли Жора, то ли Гарик — Жека точно не знал. А переспрашивать в темноте, когда слушатели недовольно шикают на любой шёпот и не желают отвлекаться, не хотелось. На лестничной площадке между седьмым и шестым этажами гремел самодеятельный концерт знаменитого на всю Сибирь вольного бродяги и по совместительству барда. Молодёжь, заполнившая ближайшие лестничные марши и часть коридоров, насыщалась безудержным счастьем студенческой вольницы, открывающей новый и неведомый прежде мир настоящих, необузданных романтиков.

Пел этот Гарик-Жорик, как ангел, как падший ангел, — хрипло, но теперь до Жеки дошёл смысл услышанной когда-то фразы об искушении бесами какого-то святого сладким пением. Вот, оказывается, как это может происходить. Не было в голосе барда привычного звонкоголосья, но манил, затягивал в свои сети его хрипевший от напряжения голос, раскатывался под звуки разрываемых гитарных струн по девяти этажам общаги, жаждавшей вырваться из паутины повседневности и умчаться по зову законченного мечтателя Гарика-Жорика по бесконечной дороге странствий за туманами, за запахом тайги, за невыразимым восторгом многообещающей жизни. Туда, за горизонт!

И сбегались, откликаясь на обнадёживающий зов, парни и девчонки, а больше как раз последних. И Жека, и так обычно ложащийся спать в числе последних полуночников, само собой, находился в общей компании и в полумраке лестничного проёма (а свет, как обычно, отключили специально — для романтики) незаметно разглядывал студенток.

Как же много красавиц! И среди математичек, и среди химичек, но более всего, само собой, среди его геолого-географинь. Не зря же ГГФ считается одним из самых «красивых» факультетов универа, сразу за филфаком.

Жека посмотрел в угол у окна и застыл.

— Чего, на Киру засмотрелся? — шепчет с озороватой улыбкой ему в ухо, подталкивая одновременно в бок маленьким горячим кулачком, очередная красавица — геохимик Ленка Крапивина.

— Эх! Был бы я на год постарше — ухлестнул бы за ней, — шепчет Жека в ответ.

Ленка опять обжигает горячим дыханием щёку:

— Подумаешь, девушка на год старше… Кто тебе мешает? И потом, а может, она сама не против? — И заговорщически подмигивает, оставляя Жеку в радостном замешательстве, — лучшая Кирина подружка.

А на следующий день вдруг ударило солнце, и Жека решил прогулять скучные лекции по физике.

Автобус ехал медленно, и Жека через кружок, проделанный с помощью монеты на заледеневшем стекле, разглядывал фасады старых купеческих и дворянских особняков на главном проспекте города — улице Ленина. На Главпочтамте вошло много народу, но он не обратил ни на кого внимания. Куда сильнее притягивало внимание высокое крыльцо центрального отделения связи. Сразу вспомнилось лето и как он бродил по огромным прохладным каменным залам первого и второго этажей в ожидании, когда его абитуриентский друг Саня поговорит по телефону с мамой. Ожидание не тяготило, потому что Жека в это время вместе со всем мужским населением почтамта буравил глазами высокую блондинку в облегавшей идеальную фигурку юбчонке, которой подобное внимание доставляло явное удовольствие, хотя она и наводила на себя важный и невозмутимый вид. Такую красивую Жека видел впервые, но через полтора месяца у себя на этаже встретилась ему золотоволосая русалка-гидрологиня Иринка Тернавская с четвёртого курса, и образ этой блондинки тут же испарился из памяти. Да, пройдись всего лишь по общаге, и не надо разглядывать киноактрис в журнале «Кино» — свои красавицы точно не хуже, особенно Кира.

Жека раньше считал, что фраза «всё вокруг замедлилось, как в кино» книжная, для украшения текста, и не более того. Но, впервые увидев Киру, сам испытал подобное, потому что она именно что проплыла тогда мимо него по коридору. И сам Жека, точно так же, как любят снимать подобные сцены в фильмах, перестал видеть окружающее. Из возникшего перед ним тумана виделось ему только одно — самое нежное девичье лицо, какое доводилось видеть в жизни и от которого он не мог оторвать глаз. Выходя на лестницу, Жека не выдержал и, оглянувшись, встретился с её коротким взглядом.

С той поры Жека не находил себе места, бродил в одиночестве в леске вокруг стадиона и писал стихи. Иногда в мыслях проскакивали отчаянные мечты о том, что когда-нибудь Кира станет его женой. Проскакивали и тут же исчезали. О том, чтобы объясниться, Жека и не помышлял, ведь Кира была на целый год старше. Вряд ли она, по которой вздыхает столько парней, куда более видных, чем он, посмотрит на первокурсника.

По плечу его неожиданно хлопнула лёгкая девичья ладошка в расшитой яркими разноцветными нитками вязаной варежке.

— Жека!

Он оглянулся. Ленка Крапивина. Рядом с ней, чуть позади, лучилась улыбкой Кира.

— Ой, привет! — обрадовался Жека. — А вы куда?

— Мы-то?.. В ЦУМ. А ты?..

— А я сейчас выхожу. Я в кино.

— Прогульщик, значит. — Подруги шутливо прищурились.

— А вы-то кто!

И пока они дружно смеялись, радуясь и друг другу и солнышку, Ленка переглянулась с Кирой.

— Кира, ты же тоже в кино хотела, — сказала Ленка. — Вот и сходи с Жекой за компанию: вместе-то веселее. А я сама съезжу. Мне всё равно сейчас не до того, а то так и ты со мной не посмотришь. Хорошо?

Ленка задержала выразительный взгляд на подруге. И, поддаваясь всеобщему бесшабашному весеннему настроению, та сразу же согласилась:

— Да, Ленчик, мы с Жекой сходим, да, Жека? — Губы её приоткрылись в шутливо-просительной улыбке.

У Киры был дар, какого Жека больше ни у кого не встречал: нельзя было сказать, что она улыбалась — нет! Она попросту озарялась светом, глаза её при этом превращались во множество искрящихся голубых лучиков, и в такие моменты Кира становилась точь-в-точь как Ассоль при виде летящих над морем алых парусов. И где больше жизни и лазури — в море, небе или Кириных глазах — попробуй ещё разберись!

Несмотря на будний день, зал был почти полон — в основном молодёжь, такие же студенты. Комедия оказалась незамысловатой, но благодаря темпераменту записного весельчака Панкратова-Чёрного вызывала смех зрителей и даже в целом смотрелась. Но даже если бы демонстрировался самый плохой фильм в истории кинематографа, то и тогда бы Жека не заметил его недостатков, потому что рядом сидела Кира.

У него уже давно затекла левая ягодица, но он боялся пошевелиться, чтобы не подтолкнуть тем самым Киру подвинуться. Они соприкасались бёдрами, и Жека пылал от жара, исходившего от мягкой и упругой одновременно девичьей округлости. Если бы вот так просидеть целую вечность — это, наверное, и будет раем. И Жека со страхом ожидал окончания фильма.

Всё хорошее когда-то кончается — в зале зажглись огни. Возвращаться домой не хотелось, и Жека повёл Киру в «Белочку» угощать пирожными и кофе. Рядом стояли вокруг столиков такие же кинозрители, и все вместе галдели, радостно делясь впечатлениями от просмотра. Жека с Кирой тоже не отставали, добавляя свою порцию во всеобщее шумное веселье, и не отрывали глаз друг от друга.

А вечером они стояли в целовальнике — так называлось небольшое помещение, что-то вроде мини-фойе, уходившее в сторону от длинной коридорной кишки. Света в коридоре, как это часто случалось, не было — бесшабашной молодёжи вполне хватало освещения, доходившего из лестничного пролёта. Жека рассказывал, почему оказался не в Новосибирске, а в Томске, а сам видел, что Кире до лампочки, что он там говорит, — лишь бы говорил. Она стояла к нему вплотную и ждала. Ждала, когда он её поцелует. Глаза её, отражавшие лившийся из окна лунный свет, казались в полумраке двумя влажными сияющими лунами, полускрытыми за пеленой длинных ресниц. Кира и напоминала собой народившуюся луну — такая же манящая совершенством и свежестью. Душа его трепетала в предчувствии: ещё один миг, и он познает наконец настоящую любовь, в которой души перемешиваются одна с другой в одно до невозможности счастливое целое. Не хватает лишь простого поцелуя.

Он так и не отважился.

Жека не был несмелым. За год до того он запросто целовался в походе с девочкой. Оля приехала в гости к родственникам из самой Москвы. Она была младше на год и хороша собой. Льняные волосы до пояса, точёная фигурка — девчонкам на зависть. Жека парил в облаках: как же! он целовался с такой красивой девочкой. Что-то великое и необычайное, казалось ему, должно войти в его жизнь.

Не вошло, а вползло — и не великое и прекрасное. Утром Жека сидел на лавочке с Афоней и Серым, с которыми и ходил в поход. Вместе с ними находились две подружки-одноклассницы, две Лены, — одна жила на соседнем дворе, другая — Афонина соседка. И вся компания дружно, хотя девчонки чуть смущённо, рассмеялась, когда Серый снисходительно, как более опытный, ухмыльнулся:

— А Жека не умеет целоваться. Нам с Афоней Оля сказала.

Банкет закончился, и Евгений Викторович сидел теперь в своём рабочем кабинете и писал, вспоминая и с трепетом, и с горечью, но горечи было совсем чуть-чуть: она вытеснилась всем тем хорошим, чем одарила его добрая и щедрая жизнь. И всё же эта горечь несбывшегося, несостоявшегося, непроизошедшего, оказывается, таилась глубоко в душе и вдруг вылезла, растревожив возбуждённое алкоголем сознание.

Евгений Викторович отложил ручку и стал читать написанное. В отличие от большинства приспособившихся к современному ритму жизни коллег, сразу же печатавших тексты в ноутбуке, он оставался приверженцем старой писательской манеры сочинительства и считал, что механизация процесса мешает более глубокому погружению в работу и размышлениям. И лишь изложив задумку на бумаге, с многократными зачеркиваниями, вставками и прочими пертурбациями движения и окончательной кристаллизации мысли принимался печатать.

«Сейчас я семейный человек, счастливый, любящий и любимый, но, случается, вдруг проскакивает во мне искрой сожаление о том, что я так и не поцеловал Киру. Моя грусть о несбывшемся не предательство жены и детей, ни в коем случае! Ведь это произошло до них, и это совершенно невозможно уже теперь — с ними. Просто молодость может возвращаться — и в тридцать, и пятьдесят лет, а юность, она одна и никогда не повторится. Если не успел что-то в ней сделать, что-то упустил, то значит, не успел навсегда. Миг преображения детства краток и хрупок, как у распускающегося цветка и порхающей над ним белоснежной бабочки. А любовь юности, более того, подобна полёту мотылька над пламенем костра. Миг — и крылатое воплощение восторга бесследно пропало в огне».

Евгений Викторович не заметил, как вошла супруга.

— Женя, тебе подать чай? — Она выжидательно замерла на пороге.

И совершенно неожиданно для самого себя то ли потому, что это слово «подать» вместо нормального «принести» показалось по-индюшачьи напыщенным, то ли потому, что кто-то вторгся в мир, который он раскрыл сейчас лишь для одного себя, однако внезапно охватила его такая досада, что Евгений Викторович еле сдержался, чтобы не выплеснуть рвавшееся наружу раздражение.

— Нет, дорогая, не мешай мне, пожалуйста, работать. Я сам… попозже, — ответил тихо, не поворачивая головы в сторону, и Оксана Игоревна, почувствовавшая настроение мужа, сразу же исчезла за дверью с поджатыми губами.

Оставшись наедине со своими мыслями, Евгений Викторович испытал недовольство собой. «Ну разве ж волк виноват, — внезапно промелькнуло в его голове, — что только убийством может поддержать свою жизнь? А ворона?.. Разве она сама захотела стать такой безобразной и хищной? Никто ведь, рождаясь, не выбирает себе внешность и характер, он просто его получает, и всё! Так за что же виновата акула, если опять-таки не выбирала судьбу убийцы? А кролик?.. Он что, мечтал всю жизнь спасаться от волков и лис?! Глупость полнейшая. Всё, оказывается, так просто. Никто не появляется на этот свет таким, каким хотел бы стать. Никто! Понятное дело, все бы желали стать красивыми, сильными, умными, хорошими, чтобы их обязательно любили, уважали и ценили, но все ли это получают? Вот именно! Очень и очень далеко не все. Очень даже не все. А я сержусь на жену. Глупец! Ну не может она быть умнее, чем родилась, да и вопрос — какой дурак хотел бы быть несовершенным, а ведь ещё есть недостатки воспитания, и это уже абсолютно не её вина. Любой человек ровно такой, каким получился, и другим быть не может. Можно лишь ослабить данный свыше генетический код воспитанием, а более уже ничего не сделать. Всё! На этом точка! А я?! Где же моё терпение и любовь? На любимую девочку, — Евгений Викторович имел в виду жену, — сержусь. Дурак! Совершеннейший дурак…» И, утешившись открывшейся ему сейчас истиной, Евгений Викторович снова вернулся к прерванной мысли.

«И каждому хочется, — без остановки бежала по бумаге ручка, — чтобы этот миг самого искреннего и чистого во всей жизни влечения увенчался полным обнажением душ — поцелуем. Вот оно, акме, — совершенство! И у меня та любовь могла бы стать такой, но… получилась как фотография, проявленная без закрепителя.

Лёгкая грусть умудрённого сединами мужчины сопровождает меня в такие минуты. Передо мной вновь, терзая и терзая, оживает лавочка во дворе и смеющиеся над моим неумением целоваться дворовые мальчишки и девчонки. Обиды нет и никогда не было. Просто так получилось. Та подростковая жестокость вышла непреднамеренной. И следом вспоминается тянущаяся ко мне Кира и до невозможности прекрасные и любимые глаза, затуманенные ожиданием поцелуя. И эти же глаза будут снова затуманены, когда мы встретимся через два года моей службы в армии, но уже грустью чужой жены».

Евгений Викторович отложил ручку и остановил рассеянный взгляд на какой-то точке на большом письменном столе из тёмного дуба. Так просидел он несколько долгих минут, не замечая времени, а затем с глубоко задумчивым видом медленно вывел немного пониже написанного вначале одно слово, потом, после заминки, остальные: «Невозможность, необратимость, недостижимость, недосягаемость, недо…» — и поставил большой вопросительный знак рядом с незаконченным словом в надежде во что бы то ни стало ухватить ускользающее дымкой откровение.

 

© Олег Куимов

Услуги опытного редактора, а заодно и корректора через Интернет. Бородатый прозаик выправит, перепишет, допишет, сочинит за тебя рассказ, сказку, повесть, роман. Купи себе редактора! Найди себе соавтора!
Прочти читательские отзывы и возьми даром собрание сочинений Олега Чувакина! В красивых обложках.

Подписывайтесь на «Счастье слова» по почте!

Email Format
💝

10
Отзовись, читатель!

avatar
  Подписка  
Подписаться на
Иветта
Гость
Иветта

Классика жанра: любим одних, судьбу связываем с другими.

Такое впечатление, что герой в лесу не нашёл дерева. В рассказе калейдоскоп женских имён с описанием внешности привлекавших его девушек, детали знакомства с ними, и ничего, кроме имени, о жене — женщине (как бы) всей его жизни. Но почему-то она по имени-отчеству! И воспоминания юности такие живые, задорные, полные страстей. И вот это Сейчас я семейный человек, счастливый, любящий и любимый…, и вот это Где же моё терпение и любовь? На любимую девочку, — Евгений Викторович имел в виду жену, — сержусь. — словно запихивает в нас, да и в себя тоже, уверение в любви и счастье. Но как же очевиден самообман! А уж читателя и подавно не надурить! Но вот и сдача себя с потрохами: Ну не может она быть умнее, чем родилась…. Что-то подсказывает мне, что о любимых так не говорят, не пишут и даже не думают.

Вообще, название, такое масштабное, не оправдало ожиданий от текста. Ни драматизма, ни накала. Много рассуждений в стиле дневниковых записей, понятных и знакомых каждому нормальному человеку в зрелом возрасте у черты, когда уже «квартира, машина, карьера и дети выросли», Счастья… да грех жаловаться, всё есть. Это по времени у всех примерно одинаково. И только глубина акме у каждого своя.

В целом, рассказ не столько о любви, сколько о рассуждениях о ней, о поисках её. О неосознанном разочаровании. И бегстве от обмана. Безуспешном.

Елена Исаева
Гость
Елена Исаева

Ой, не знаю… Впечатление, будто герой так и не испытывал высокие чувства на самом деле. Про жену ничего не понятно, женился по любви на ней или нет.
Повествование о студенческих годах всегда приятно читать, единственное, в 80-е наверное не говорили «универ»?
Рассказ написан немного сумбурно, но, как я понимаю, это задумка автора — подчеркнуть тем самым характер главного героя.
Интересно, понимает ли Евгений Викторович, поцелуй тогда Жека Киру, не осталось бы ничего от этой любви на века?

Елена
Гость
Елена

Простите, но не понравился мне рассказ. Очень многословно, даже напыщенно местами. Фраза вроде «Из Красноярска к ним, геологам (а в универе изначально сложился обычай и геохимиков, и сладкие парочки обучавшихся вместе гидрологов с метеорологами и географов с охранниками окружающей среды причислять к одной касте — касте геологов), приехал в гости такой же романтик, только совершенно бесшабашный и легендарный, как разнеслось по общаге, то ли Жора, то ли Гарик — Жека точно не знал.» — как и главное, зачем создавать такие грузовые составы? Очень много непонятных мне подробностей, которые «не стреляют». Разговорный, почти вульгарный стиль с «Жеками» и «Ленками» перемежается с неискренней «ненаглядной женой» и высокопарным «любовь юности, более того, подобна полёту мотылька над пламенем костра». И главное — ну и философия у героя, полный эгоцентризм, приправленный снобизмом. А мудрость оборачивается довольно банальной напыщенной недосказанностью.
Было бы хорошо, мне кажется, сильно сократить и представить ощущения героя без такого многословного внутреннего диалога, может даже фрагментарные, но дающие толчок к важному осознанию.. не знаю.. упущенной ценности… Пропасти между любовью к жене, которую он себе внушает, и ее настоящими чувствами — преданностью, скромностью.. А так — что он осознал, я так и не поняла.

D.St.
Гость
D.St.

Простите, где случилось «акме»?
Судя по запискам героя ( «за что же виновата акула, если опять-таки не выбирала судьбу убийцы?»), он как писатель еще не на пике мастерства (хоть нас и уверяют, что он знаменит и печатается за границей). Как специалист по незабываемым поцелуям он в молодости не состоялся, в зрелости — не знаем. Знаем, что разочарован, теребит воспоминания и пытается ими растревожить вдохновение (в годовщину свадьбы). И вызывает в воображении АКМЕ, и страдает, и пишет… уйди, дура, не мешай. Дорогая.
И, предположим, он его ВЫЗВАЛ и ИСПЫТАЛ.
А нам?

Ксения
Гость
Ксения

D. St. ну писатель то он «детский», хотя, судя по попыткам уловить «юность», пробует переходить и на юношескую прозу. 50-летний писатель («умудренный сединами», солидный и по своему же описанию бытовых благ — состоявшийся) с некоторой ностальгией начинает припоминать свои первые романтические опыты. Жена, дура, мешает своим чаем. Он только погрузился в бесшабашные, скачки романтики своей недолгой юности, полную обворожительных «богинь», а тут какой-то чай. Со временем, быть может автор научится сдерживать свои эмоции по адресу любимой дуры-жены, и переведет эту энергию в оттачивание стиля. Он не первый. Учителя у него есть, тот же perpetually nostalgic по первым и вторым поцелуям В.В. Набоков. (от себя добавлю, у женщины в 47 уже внуки! Вот никак я к этому не привыкну со своим уже «западным мЫшлением» :-).)

D.St.
Гость
D.St.

А моя бабуля!)))
В сорок стала бабулей, а выглядела тогда (на фотографиях) на 32-33… Но дело было, конечно, не на диком западе

Елена
Гость
Елена

Полностью согласна! Ни любви, ни АКМЕ, ни незабываемых поцелуев.. «За что» же мы виноваты-то?.. ;-)

Ксения
Гость
Ксения

Если честно, мне понравилось. Немного режет ухо жаргон и обилие кличек, но ведь это и есть подростковая и студенческая привычика прятать эмоции под кличками. Был также непонятный географический скачек прямо из банкетного зала за писательский, темного дуба стол. Ну да ладно. Мне понравился сам момент, когда автор, пишущий по-старинке, от руки, наткнулся на мысль о преходящести и неповторимости юности, вроде бы нащупал ритм и —несколько шероховатый с бабочками и мотыльками и сразу двумя «мигами» — стиль (» Миг преображения детства краток и хрупок, как у распускающегося цветка и порхающей над ним белоснежной бабочки. А любовь юности, более того, подобна полёту мотылька над пламенем костра. Миг — и крылатое воплощение восторга бесследно пропало в огне.») — а тут ему бестактно предлагают «подать» чай. И момент упущен. И автор злится на дуру-жену, моментально оправдывает свое раздражение перекладыванием вины на генетику, и безуспешно пытается вернуться к упущенному вдохновению, а не получается, остается «недо—«… Хотелось бы верить, что автор вернется к своим попыткам и вновь нащупает это хрупкое и нежное, что пытался вспомнить и закрепить на бумаге. (Получился, правда, рассказ даже не о любви, а об исскусве правильно вспомнить и записать неокрепшие первые порывы.) Автору, удачи!

Елена
Гость
Елена

Простите, Ксения, но вы определенно имели в виду «скачок»

Ксения
Гость
Ксения

Конечно же! Только вернуться и исправить свои же ошибки тут невозможно. :) (или я не знаю как)