Михаил Токарев. Комната 202

Человек, бог, Блок, Рыжов, комната, гитара, я, Надька Попова, Василиса

 

Текст прислан на конкурс «Художественное слово» 06.03.2017 г.

Об авторе. Михаил Токарев (это все сведения, которыми располагает жюри конкурса).

 

Конкурс эссе «Счастливая душа»

Истории, которые вдохновляют на счастье. Друзья. Читатели. Премии. До 22 декабря 2020 года.


 

Комната 202

 

— И было, может быть, тоскливо. Точнее, нет, счастливо — вслух, но скорее, про себя сочинял стихи Рыжов. Мой сосед по парте в стародавние времена. А ныне — сосед по комнате 202.

 

Огненный брюнет, чьи волосы вспыхивали, искрясь, точно травинки, кустарники, цветочки — при каждом прицельном попадании лучика, что ломал бесцветную раму окна. Тормошил, поджигал, вступал в отношения.

— Вы, может, вовсе не прекрасны, и я урод, простите, Бог. При чем здесь Бог? Простите, Блок. — Рыжов хохотнул.

 

Бровки приподнялись к потолку, опали. В дверь коротко стукнули. Стук, преломившись о стены комнаты, опал.

 

Дверь резко распахнулась. И на пороге: краснощекая, в большом цветастом платке, повязанном на голову, появилась Надька Попова.

— Рыжов, ты чудовище! — надрывно, словно машина выпалила она.

— Мы в кино собирались, я битый час на остановке жду! — продолжала та, как бы убив, а после пройдясь по трупу Рыжова.

— А ты красавица! — вбросил неуверенную фразу мой сосед. Но фраза, что твой луч — затухла.

 

Не дойдя до порога и, погаснув где-то в ворсинках ковра у соседней стены. Надька, хлопнув дверью, удалилась.

— По-английски — хохотнул нервно Рыжов — и понесся следом за своей благоверной, оставив недописанные стихи на столе.

 

Я же достал сигарету из пачки, чиркнув зажигалкой крикет, ее раскурил. И задумался: пойти ли к Василисе в соседний блок или не пойти. Или не пойти, и, взяв, скажем, вон ту, постаревшую гитару, отправиться в парк. Прежде, продефилировав пред нашей обшарпанной пятиэтажкой, зайти в ларек. Купить водки. Нет, вина. Надеюсь, оно еще осталось. Как никак, а пятница. Не дай бог раскупили эти первокурсники. Никакого коллективного чувства у них нет. Вот, помню, во времена Пушкина: всем должно достаться вино — амфоры должны наполниться до краев. И пусть никто не уйдет обиженным!

 

Громко выдохнул, растормошив листки Рыжова. Они слетели со стола, лавиной опали на пол. И, даже красное пятно на линолеуме, то, что осталось с прошлого нового года, заржавело — было накрыто белизной.

 

В дверь опять постучали. Но не решились открыть. А я, на цыпочках, не слышно, прошел к стене, снял гитару, подошел к столу и сел вновь. Лад, еще один — и запел дурным голосом:

 

Хотел в Алма-Ату,

Приехал в Воркуту.

Строгал себе лапту,

А записали в хор.

Хотелось беломор,

В продаже только Ту.

Хотелось телескоп,

А выдали топор.

Хотелось закурить,

Но здесь запрещено,

Хотелось захиреть,

Но высохло вино.

Хотелось объяснить —

сломали два ребра-

 

Видно, не вытерпев моей фальши, гость толкнул дверь — и на пороге показалось незнакомое мне лицо. Бородище, не чета моей, Бунинской, в пол. Скорее кустарник, густо растущий по всем векторам. Пятикопеечные глазки, свитер с оленями, окаймляющими торс.

— Я — бог — просвистел гость. Замолчал, будто ждал реакции, обвел хитрым взглядом комнату, остановился на мне.

— Кто вас впустил, Бог? — почти смеясь, но, все-таки сдерживаясь, уточнил я.

— А, никто, я сам себе и надзиратель, и палач, и — но докончить фразу человек не успел. В проем двери вплыла фигура нашей комендантши, а за ее спиной, точно белые крылья, возникли два санитара.

 

— Допрыгался, голубчик, вяжите его — брызгала слюной комендантша. А санитары, ухватив Бога под руки, прижав их к телу, а после, заломив за спину, почти над полом, пронесли Бога во тьму коридора.

 

— Обострение у этого, вашего, который песни сочинял и в кружке самодеятельности — впопыхах объясняла мне Зоя Васильевна.

— И ты, Мишутка, далеко ли до него. Пьешь, сидишь. Попомни мое слово.

— Что ж, вы, Зоя Васильевна, дурдомом-то пугаете. Вы вокруг посмотрите. А я, между прочим, праведник. Знаете, пока хоть один праведник на селе есть, то и село стоять будет, Зоя Васильевна.

— Тьфу ты — брезгливо сказала комендантша и скрылась за дверью.

 

А я отложил гитару на панцирную кровать, затушив окурок в банке из-под шпрот, откинулся на стуле и закрыл глаза.

 

Мой покой нарушил стук в окно. Глухой, раздробившийся на редкие перестуки. И еще один. Свет абажура обозначил белые пятна на стекле. За стеклом была ночь. Луна, кляксой впечатанная в черноту неба, притягивала взгляд. Но я, кажется, отвлекся. Кто-то там, внизу, упорно привлекал мое внимание. Еле слышно, точно ветер шептал:

— Миша, Миша.

 

На уровне первого этажа, в нуарной шубке, ежась от холода, переступая с ноги на ногу, была Василиса. Я приоткрыл эту неподдающуюся раму, высунулся по пояс.

— Ты чего же не дошел до меня? — с какой-то иронией проворковала моя мадемуазель.

— Знаешь, чего, Васька. Я сегодня в творческом поиске — один — уточнил я и захлопнул раму. Но от окна не отошел.

Девушка постояла еще какое-то время, в сердцах махнула рукой и растворилась.

 

Сдернув болотного цвета покрывало, с белыми вензелями по кромке, я улегся в постель. Заложил руки за голову и провалился в сон. Лампа светила в лицо. В бок уперлась гитара. По этажу блуждали голоса. Но я их не слышал. В дверь постучали, но я спал.

 

© Михаил Токарев, 2016

Услуги редактора

Обратись к опытному редактору, а заодно и корректору

Бородатый прозаик выправит, перепишет, допишет, сочинит за тебя рассказ, сказку, повесть, роман. Купи себе редактора! Найди себе соавтора!
Олег Чувакин рекомендует:
Укол в мозг, рассказ, призванье убивать, человек, пистолет
Призванья убивать у человека нет

«Война… Война…» — шелестели газеты. «Война… Война!» — скользило в сетевых лентах. «Война! Война!» — радостно вопил телевизор.

Мечта, детство, стать космонавтами, космос, планета, окно
Отпуск

Когда я там очутился, они сказали, что вытащили меня в отпуск. Так и сказали: вытащили. Словно рыбу на крючке. От рыбы я отличался тем, что рыбакам не возражал. Да и сравнение с крючком, ежели разобраться, не годится.

Ёлочный шар, новогодняя игрушка на ёлку, на рождество, фон, космос, вселенная
Подари мне друга

— Мы отдаём хорошую, выдержанную дружбу. Марочную. Покрепче самого старого коньяка пробирает! Дед Мороз такую проверенную дружбу абы кому не пошлёт.

Осень, сентябрь, лестница, ступени, уровень, путь, листья, красные
Исключённый

В офисное здание Петухова не пустили. Звякнул тоскливо турникет, ребро поручня упёрлось в бедро, стальной холод проник сквозь брюки.

Красный тоннель, Марута, архитектор, рассказ
Красный тоннель

Миша и Мариша — так он её и себя называл. И никакого-то счастья у них не было; так, странные редкие встречи, непонятные вопросы, ответы на которые не требовались, удивлённые, мучительные взгляды, от которых непременно веяло прощанием, неизбывной печалью, тревогой и плохим финалом, как от фильмов, снятых Рижской киностудией.

Фея, белое платье, небо, ладонь, рассказ
Фея на ладони

Иванов писал до рассвета, останавливаясь только на улыбку. Бегущая ручка отбрасывала на согнутые пальцы и линии слов сиреневую тень. Каждое слово становилось точно на своё место. Кто пишет последний рассказ, тот ошибок не ведает.

💝

1 комментарий:

  1. Метафоры хороши. Автору поклон.

Отзовись!

E-mail не публикуется. Заполняя эту форму, вы соглашаетесь с тем, что владелец сайта узнает и сможет хранить ваши персональные данные: имя и электронный адрес, которые вы введёте, а также IP. Не согласны с политикой конфиденциальности «Счастья слова»? Не пишите сюда.