Химия

Андроид, киборг, робот, человек

 

Текст участвует в конкурсе рассказов «История любви».

Об авторе: Алексей Соловьёв.


 

Два в одном: писатель и редактор

Олег Чувакин выправит, литературно обработает, а при необходимости допишет рассказ, сказку, повесть, роман, эссе; робкие наброски превратит в совершенный текст. Четверть века практики.

 

1

 

Маленькие города среди пути как спасение. Они как благодать, когда долгое время за окном поезда только лес, трава и провода, прыгающие от столба к столбу, и мысли начинают одолевать так, что, кажется, нет избавления. И вдруг маленький город нарастает волной — сначала в стороны разбегаются деревья, сменяемые покосившимися заборами и выцветшими домиками. Затем начинается крепкий частный сектор — уверенно сидящие на своих местах, как свежие грибы, деревянные дома — чаще три окна по лицу — один за другим. Они еще постоят, но и их время и пространство невелики. Теперь, смотрите, гул и грохот (поезда здесь древние, еще на обычных колесах из стали) — это железнодорожный мост через мелкую речку, а дальше, на берегу, пятиэтажки, как коробки на складе супермаркета, — одна, две, три… Цивилизация. Рельсы разбегаются в стороны, ветвятся, путаются. Станция. И вот пакгаузы, вагоны, старые локомотивы, похожие на акул, вокзал — и поезд замедляет ход. Проводник, молодая черноволосая девушка (слишком правильная и миловидная, чтобы быть настоящим человеком), трогает Белова за плечо. Ваша станция, пора выходить.

И Белов надевает пиджак и выходит.

Сколько ни старался, он не мог расстаться с образом Тани Щербинской. Сквозь него он смотрел на город на Краю, нарастающий за окном вагона. Город, каких прежде он никогда не видел наяву. Оператор выцветшего такси-терминала разговаривала с ним голосом Тани. Сквозь затемненное окно электромобиля (какой раритет) он смотрел на темнеющее тучами небо, и на его фоне Таня медленно снимала платье, обнажая плечи, грудь, и протягивала к Белову тонкие загорелые руки. «Белов, Белов…» — слышал он ее высокий голос в такт своим шагам, гулко раздающимся в грязном подъезде. Тане нравилось называть его по фамилии, а ему ее — по имени. Давно это было? Как вчера. А прошло почти десять лет.

Ее имя прочитал он на металлической табличке, закрепленной на двери нужной ему квартиры. Tanya. Так писали его американцы. Коротко. Каждый раз произносить «Татьяна Щербинская» для них было слишком сложно. Присмотревшись, Белов, конечно, увидел, что на самом деле на табличке выбиты какие-то полустертые вензеля — профессор такой-то, но это далось ему с большим трудом, буквы Таниного имени не желали сходить с вытертой желтой латуни. Белов решительно нажал на черную пуговицу дверного звонка.

Позвонить пришлось еще раз, только после этого дверь с шумом открылась. На пороге Белова встретил невысокий пожилой человек, согнутый вперед, будто плечом он опирался на невидимую трость. Густая шевелюра, усы, просторные брюки и рубашка — он походил на какого-то древнего писателя или ученого. Даже покопавшись в закоулках памяти, Белов не смог вспомнить, на какого именно. И это тоже было весьма странно: обычно память его не подводила.

Ведь Таню он помнил до самых ничтожных и больных мелочей.

— Белов, — коротко представился он, невольно сжав в кармане пиджака листок бумаги, где были записаны данные профессора. — Вы ученый Кондратьев?

— Обычно принято говорить «профессор Кондратьев», — надтреснутым голосом поправил его старик, — но я извиняю вашу неловкость, сейчас эт