День поэзии

Букет подснежников, весна, день поэзии, стихи

 

Текст участвует в конкурсе «Счастливая душа».

Об авторе: Татьяна Воронова.


 

Три в одном: писатель, редактор, литобработчик

Коснитесь карандашика: он живой! Олег Чувакин выправит, обработает и допишет ваши рассказы, сказки, повести, романы; робкие наброски превратит в совершенный текст. Четверть века практики. Занимайте очередь: заказы принимаются уже на 2021 год!

Справка. Проведение «Дня поэзии» — многолетняя традиция Воронежского университета, календарно приуроченная к Международному дню поэзии. Участниками «Дня поэзии ВГУ» были многие поэты, известные в Воронеже и за его пределами (например, Анатолий Жигулин), а также автор данного очерка — в школьно-студенческие годы. Сохранилась ли эта традиция сейчас, автору неизвестно.

 

…Странное дело: когда приближается (уже почти вплотную) время того, что давно решено и известно, что тысячу раз обговорено и условлено, я становлюсь до нелепого мнительной.

Чёткий голос редактора, прозвучавший неделю назад в телефонной трубке («Двадцать пятого, в четверг, в шесть часов»), не менее чётко отпечатался в моей памяти. Но в самый день двадцать пятого марта, утром мне то и дело казалось, что я перепутала число и день недели, а ближе к вечеру — что часы у меня отстают, что в университете перенесут время… «И дыр и пыр», как выражается один мой знакомый. Кому нужно рассказывать о всей беспочвенности, детской глупости — и в то же время неизбежности, даже какой-то прелести этих страхов? Каждый когда-нибудь их испытывал — гимнаст ли, выходящий на помост, актёр ли, впервые получивший главную роль…

Без пятнадцати шесть я уже стою у дверей главного университетского корпуса: подходят мои подруги… Одна явно волнуется: первый раз ведь… Её я подбадриваю, с другой подшучиваю — в общем, внешне выгляжу спокойной, пока мы поднимаемся по лестнице, и при этом удивляюсь: почему внутри у меня все так колотится, будто я иду на важный экзамен? Вроде бы уже не дебютант, знаю, как обычно проходит этот вечер; к тому же понимаю, что если «им» мои сочинюшки придутся не по вкусу, то «они» не подадут вида…

В актовом зале я немного успокаиваюсь: тревожный и долгожданный момент словно отодвинулся во времени на неопределённое безопасное расстояние — или произойдёт с кем-нибудь ещё, только не со мной. Рядом то одно, то другое знакомое лицо; я здороваюсь, перебрасываюсь случайно пришедшими на язык фразами (из года в год они остаются прежними); просматриваю газету — знакомых имён ещё больше, чем знакомых лиц в зале… Вот записываются те, кто выступает сегодня. Я — непонятно по какой случайности (или предопределённости?) — оказываюсь первой…

В тишине зала ясно раздаётся голос ведущей, называющей моё имя. Я встаю (мысль: хорошо, что села поближе) и с то и дело соскальзывающей с губ улыбкой (как, должно быть, я глупо выгляжу в этот момент!) поднимаюсь на сцену…

«Господи, только бы не забыть! Господи, только бы не сорвалось! Господи, только бы не…» Я не знаю, что «не». Я не знаю, что говорить дальше. Где-то в области солнечного сплетения что-то снова колотится (может, моя душа?), всё с большей быстротой и силой, всё больше увеличивая размах, всё сильнее и сильнее, всё быстрее и быстрее, пока не достигает наконец последнего, самого огромного маха, главной точки своего напряжения; микрофон уставился единственным глазом — Господи, как дуло! — прямо мне в рот… Вспомнился Высоцкий: «Сегодня точно к амбразуре».

За какие-нибудь две или три секунды в голове проносятся сотни мыслей… На долю мгновения обнаруживаешь, что не можешь вспомнить первую строчку, — тонкой иглой пронзает страх, что ничего не получится, что этот момент — только черновой, не самый подходящий, что я ещё не до конца готова и вышла как бы случайно, не набравшись мужества окончательно; внезапно меня охватывает желание — длящееся сотую долю секунды — убежать, исчезнуть куда-нибудь из этого зала — или повернуть время назад, чтобы ещё раз подняться на эту сцену, только теперь уже без страха и неуверенности… Впрочем, даже если всё начать заново, стерев, как резинкой, уже сделанное, всё равно будет так же. Раз я вышла — всё, назад уже невозможно. У меня возникает ощущение, будто я заведена погоней в тупик, будто меня прижали к стене — и дальше бежать некуда: теперь нужно защищаться, пока не иссякнут силы; по краю сцены проведена моя последняя черта… Впрочем, даже не так: как будто невидимая дверь захлопнулась за моей спиной, как будто скала обрушилась, завалив ход обратно. Теперь всё. Поздно. «Нет движения, кроме вперёд»…

А на меня направлены десятки пёстрых от своего множества глаз (кажется, что их намного больше), передо мной — столько совершенно разных лиц… Мне чудится в них какая-то враждебность — словно они строго и пристально следят за мной и сразу заметят любую мою оплошность, даже самую крохотную… Нет, это даже не враждебность — ВЗЫСКАТЕЛЬНОСТЬ. Они не выискивают ошибку, а ждут от меня какой-то невероятной правильности, отточенного мастерства, оформленной и ясной красоты и недостижимого совершенства…

Я не знаю, смогу ли оправдать их ожидания. Как поведать людям, сидящим в зале, о том страхе и неверии в себя, какие сейчас овладели мной? Сцена слишком высока — никому не увидеть этой боязни. Они не почувствуют её до тех пор, пока сами не подойдут к краю сцены; но даже и тогда — как смогут они понять мой страх (или просто подумать о нём), когда в них в тот момент проснётся их собственный?..

А для меня сейчас наступает время выносить свои стихи людям: из тишины вечера, где со мной были только приглушённый свет настольной лампы и тиканье часов, из полутемной спальни, в которой всё чутко ловит каждый негромкий звук и которая с приходом вечера наполняется древними тайнами и легендами, из самой дальней комнаты души, такой же полутемной и таинственной, где появляются ещё не сами стихи, а только их тени, — сюда, в огромный освещённый зал… Как примут вас, мои стихи, здесь? И, любимые до этого, они вдруг кажутся мне беспомощными, бледными, неестественными — как будто тянутся они к какой-то манящей вершине и никак не могут достать до неё: не хватает роста…

«А может, это вовсе и не так?»

Я начинаю читать…

Вот чудеса! В моём голосе совсем не слышится того волнения, какое я испытывала перед этим и так боялась выдать — дрожью в голове или неожиданной и неловкой паузой… Страх, секунду назад оплётший всё в груди железными корнями, постепенно ослабляет свою хватку; я даже физически ощущаю это: дышится глубже и легче; там, в солнечном сплетении, теперь спокойствие уверенности и радость удовлетворения. Я слышу собственный голос будто со стороны, будто это не совсем я; но мне нравится, как я читаю, да и сами стихи — вновь.

На память приходят дорогие мне слова… Мой старший друг, будучи однажды в отлучке, написал мне: «Когда выступаешь перед публикой, не старайся позировать или читать, как говорят, «с выражением». Иногда все эти «выражения» — просто красивые завывания. Ты старайся именно ГОВОРИТЬ с залом, стремись передать людям (ты ведь для них читаешь!) свою теплоту, свою светлую энергию… Одним словом, ты поняла: нужно так настроить себя, чтобы между тобой и залом была душевная тёплая связь, а не пустое пространство».

«Одним словом, ты поняла…» Он часто произносит это, говоря со мной.

Я инстинктивно оглядываю зал… Его здесь нет, точно нет, я это знаю; но что-то заставляет меня — с неизменной и упрямой надеждой на внезапное неотвратимое чудо — обегать взглядом ряды кресел, отыскивая среди пришедших его лицо. Я не знаю, где ты сейчас, дорогой мне человек; но я читаю сегодня свои стихи — и для тебя тоже. Более того, по-моему, сегодня мне удаётся то, о чём ты говорил.

С облегчением улыбаясь и внутренне посмеиваясь над собственными страхами, произношу в микрофон: «Спасибо!» В ответ раздаются аплодисменты (от чувства внезапного облегчения — всё получилось, всё позади! — я не особенно обращаю на них внимания: они прошелестели мимо меня); к своему месту я иду уже не одна — в руках у меня маленький букет подснежников.

Внутренний голос, видимо, решивший, что уже можно слегка повеселиться, довольно ухмыляется: «Овацию ты, конечно, не сорвала, но скажи спасибо, что хотя бы помидорами не закидали…» Я устало улыбаюсь в ответ на эту бородатую уже шутку. Кто знает, может, в ком-то мои стихи действительно отозвались, кто-то их понял и принял… Если так, то я пишу не впустую.

И это — уже счастье.

А в руках у меня — подснежники. Этой весной я вижу и держу их впервые. Я ощущаю знакомый горьковатый запах, отдающий лесной свежестью, и мне вдруг думается, что эти цветы и есть самые благодарные мои слушатели. Именно они по-настоящему поняли всё, что я хотела сказать. Они — и ещё небо, уже ставшее иссиня-черным небо, которое заглядывает к нам в окна.

 

© Татьяна Воронова

Услуги редактора

Обратись к опытному редактору, а заодно и корректору

Бородатый прозаик выправит, перепишет, допишет, сочинит за тебя рассказ, сказку, повесть, роман. Купи себе редактора! Найди себе соавтора!
Олег Чувакин рекомендует:
Красный тоннель, Марута, архитектор, рассказ
Красный тоннель

Миша и Мариша — так он её и себя называл. И никакого-то счастья у них не было; так, странные редкие встречи, непонятные вопросы, ответы на которые не требовались, удивлённые, мучительные взгляды, от которых непременно веяло прощанием, неизбывной печалью, тревогой и плохим финалом, как от фильмов, снятых Рижской киностудией.

Осень, сентябрь, лестница, ступени, уровень, путь, листья, красные
Исключённый

В офисное здание Петухова не пустили. Звякнул тоскливо турникет, ребро поручня упёрлось в бедро, стальной холод проник сквозь брюки.

Ёлочный шар, новогодняя игрушка на ёлку, на рождество, фон, космос, вселенная
Подари мне друга

— Мы отдаём хорошую, выдержанную дружбу. Марочную. Покрепче самого старого коньяка пробирает! Дед Мороз такую проверенную дружбу абы кому не пошлёт.

Мечта, детство, стать космонавтами, космос, планета, окно
Отпуск

Когда я там очутился, они сказали, что вытащили меня в отпуск. Так и сказали: вытащили. Словно рыбу на крючке. От рыбы я отличался тем, что рыбакам не возражал. Да и сравнение с крючком, ежели разобраться, не годится.

Фея, белое платье, небо, ладонь, рассказ
Фея на ладони

Иванов писал до рассвета, останавливаясь только на улыбку. Бегущая ручка отбрасывала на согнутые пальцы и линии слов сиреневую тень. Каждое слово становилось точно на своё место. Кто пишет последний рассказ, тот ошибок не ведает.

💝

2 комментария:

  1. «Если так, то я пишу не впустую.» Здесь кроется и ответ на вопрос о смысле жизни. Или об одном из смыслов. Если плоды твоего труда нужны людям — то и живёшь не зря.

    • Татьяна Воронова

      «Об одном из смыслов» — это вы хорошо сказали, Роман. Их и должно быть несколько, — если не хочешь оказаться банкротом по жизни.

Отзовись, читатель!

E-mail не публикуется. Заполняя эту форму, вы соглашаетесь с тем, что владелец сайта узнает и сможет хранить ваши персональные данные: имя и электронный адрес, которые вы введёте, а также IP. Не согласны с политикой конфиденциальности «Счастья слова»? Не пишите сюда.