Человек с Южного полушария

Аффтар, пеши исчо!Так себе!Недурственно!Замечательно!Автор молодец! 5+! (Оценок: 4, средний балл: 5,00 из 5)
Загрузка...

Сирень на кладбище, фото, иллюстрация

 

Писатель Пчёлкин умер в мае 20… года. В 67 лет. От инсульта. Умер так, как и мечтал умереть, о том в дневнике его сказано: за письменным столом. Сидел, тюкал по клавишам, рассыпая буковки, запятушки, точечки, любуясь ими, предложения выводил, книжку сочинял, — как вдруг сердце, двумя инфарктами подточенное, словно в уши прыгнуло.

Малочисленные родственники (брат Антон 60 лет, его жена, их сын) виделись с писателем очень редко и находили его малость не в себе. «Наверное, все писатели с придурью», — сказал младший брат взъерошенному, как воробей, седому репортёру, припомнившему карьерный взлёт того, кого нынче уложили в начищенных туфлях в гроб.

Никто из литераторов, каковых водилось в городе Т. человек двести, а то и все двести пятьдесят, не провожал Фёдора Пчёлкина в последний путь. Говорили, что одни крепко завидовали ему и не менее крепко его ненавидели, другие же считали отбившегося от стаи беллетриста давно исписавшимся и никчёмным. Чем меньше, тем лучше, думал Антон, вспоминая, что водку на поминки он покупал по 240 рублей за бутылку, а ведь можно было взять и по 220, и оглядывая тех, кто собрался у могилы.

Пришедшие держались группками. Трое-четверо знакомых покойного, которых младший брат помнил смутно и которые не имели отношения к литературной среде. Парочка журналистов, намеревавшихся настрочить для областных бюджетных газет очерки о Ф. А. Пчёлкине, затронуть темы искусства и славы, бренности и праха и ещё чего-то там. У вырытой ямы переминались «сервисные» в одинаковых костюмах, вчетвером принесшие к могиле гроб и опустившие его на табуретки, у чьих ножек были приготовлены полотенца. Оставалось прибить гвоздями крышку. За «сервисными» маячили фигуры могильщиков в робах. Малую толпу завершали друзья и однокашники Антона, знававшие и его старшего брата. Антонова жена с сыном были в отъезде. Ветерок носил по кладбищу душный, сладкий аромат сиреней.

Среди тех, кто пришёл проститься с покойным, выделялся один человек, младшему Пчёлкину совершенно незнакомый. Явился он сам по себе. Был он высок, имел морщинистое вытянутое лицо начальника и одет был в чёрный плащ. Худую его фигуру делала ещё выше шляпа иностранного вида. Пчёлкин, тот, что лежал теперь в гробу, всю жизнь трудно сходился с людьми, и нельзя было представить, что он сблизился в старости с кем-то настолько, что тот соизволил приехать на похороны, стоять на растоптанных одуванчиках и печалиться.

Дождавшись, когда репортёры отойдут от глубокой могилы, куда работники кладбищенской конторы «Вечная память плюс», согнув спины и ритмично двигая руками, опустили на длинных полотенцах тяжёлый заколоченный ящик, посторонний подошёл ближе к краю и стал смотреть вниз, на гроб, на который собравшиеся успели бросить по горсти рыжеватой глинистой земли. Наблюдавшему за чужаком Антону показалось, что тот уронил слезу.

— Послушайте, — сказал Пчёлкин-младший, когда незнакомец отодвинул взглядом суетливого кладбищенского распорядителя и наладился было прочь. — Я его брат. Я вас не знаю.

Человек в плаще вскинул брови.

— Ничего удивительного. Я живу в Южном полушарии.

— В Южном полушарии? Вы прилетели специально?

— Я следил за его жизнью. И я не мог упустить его смерти.

— Кто вы?

— Виктор, — представился человек с лицом начальника. — Я читатель.

— Читатель? Из старых поклонников?

Человек в чёрном плаще, казалось, отлично понял собеседника.

— Скорее, из новых.

— Разве брат писал? Он оборвал карьеру лет пятнадцать назад.

— Плохо же вы знаете своего брата. Знали, — поправился Виктор. И замолчал — вероятно, раздумывая, нужно ли что-то рассказывать. На ветке тополя засвистел, прошёлся по двум октавам звонкой секвенцией голосистый щегол. Приезжий тряхнул головой. Поправил сползшую на лоб шляпу. — Когда-то я послал ему письмо, — сказал он. — С предложением. Он согласился. И, как вы говорите, оборвал карьеру.

Говоривший запрокинул голову, высматривая щегла в тополевых ветвях. Старое лицо его прояснилось.

— Что вы ему предложили? — спросил Антон.

— Заняться делом.

— Бизнесом?

— Его дело — вовсе не бизнес. Его дело — литература.

— Не понимаю. Чем он, по-вашему, занимался? У него было всё: издания, переиздания, тиражи, не большие, но и не маленькие, популярность. Про него в газетах писали. Ещё чуть-чуть, и по телевизору бы показали.

Разговор двоих теперь слушали все. Люди обступили беседующих кружком. Журналисты пробрались поближе к человеку в шляпе. Тот, что порасторопнее, достал диктофон. Второй, чьи седые волосы трепал налетавший ветер, предпочитал пользоваться блокнотом и ручкой. Грустная улыбка искривила губы жителя Южного полушария, на щеках его образовались ямочки.

— Популярность? Знаете ли вы, как ваш брат называл романы, которые он производил до моего предложения?.. Он называл их «скоропортящимся товаром» и «пустяковыми штучками». Спустя годы он говорил о них, снимая книжки с полки: «Это я написал? Не помню».

— Всегда считал, что он с приветом, — вставил младший брат.

— Себя он называл крепостным, а издателей — барами. «Я ощущаю себя ржавеющей машиной. В панель её хозяева тыкают жирными пальцами, нажимают засаленные кнопки». Так он описывал свою жизнь. Понимаете ли вы это?

— Все мы рабы, стесняться тут нечего.

— Полтора десятка лет назад господин Пчёлкин находился в зените так называемой славы, — продолжал Виктор. — Что это за слава? Вот вы говорите: издания, переиздания… Кто сегодня переиздаёт романы, содержание которых забыл сам автор? Кто читает, кто перечитывает? Никто. Из библиотечных фондов они уехали в макулатуру. Известно ли вам, что популярный писатель Пчёлкин мучился от бессонницы и посещал психотерапевта? За глянцем обложек и красочными рекламными плакатами вы не заметили испорченной судьбы.

— Вы-то, конечно, заметили! Из Южного полушария видней! — Антон засмеялся и тотчас оборвал смех.

— Хотите, чтобы я прекратил рассказ? Я уйду. Через час у меня регистрация на рейс.

— Нет-нет, — вмешался репортёр с диктофоном, предчувствовавший развязку, повисшую в кладбищенском воздухе, — пожалуйста, рассказывайте!

— Эй, господа хорошие!.. Так нам закапывать? — не выдержал распорядитель. — Или как, простои будете оплачивать?

— Закапывайте! — бросил Пчёлкин-младший.

— Полотенца тоже закопать?

— Закапывайте!

— Я предложил ему деньги, — сказал Виктор. — Столько же, сколько он получал в год за «штучки». Для меня это необременительная сумма. Мы легко поладили. Он получал деньги и писал. Я платил ему раз в год, даже если в тот год он ничего не оканчивал.

— Что?.. Что за дикий абсурд? И кто тут рассуждает о крепостничестве? Нет, вы посмотрите на него!.. Вы же его и закрепостили! Вы отняли у него карьеру, каким-то образом уговорили его отречься от издательств. Вы заставили, вынудили чокнутого Федю производить какую-то писанину! Зачем, с какой целью? Я обязательно до этого докопаюсь!

Было слышно, как чиркали лопаты могильщиков, как падала на крышку гроба земля.

— Я юристов найму! Международных!

— Писанина… На вашем месте я бы остерёгся столь резких определений. Расклеить красочные ярлыки, не заметив, что залепили ими неприметную правду, а затем негодовать, упиваясь собственной справедливостью, — в этом занятии мы, люди, поистине достигли совершенства.

— Простите, Виктор, не о свободе ли вы говорите? Не о свободе ли творчества? — спросил седой репортёр. — Насколько я понял, вы выступили в роли благодетеля… э-э… мецената. Если не ошибаюсь, прежде чем приступить к созданию… э-э… пустячков, штучек, Фёдор Пчёлкин писал повести и романы, успеха не имевшие. В какой-то момент им, видимо, овладела мысль о пустячках, которыми он и занял свою жизнь. Но получилось, так сказать, наоборот: это пустячки заняли его жизнь, так сказать, оккупировали. И тут… э-э… пришли на помощь вы. После контракта с вами он писал что хотел?

— Хотел? Мог ли он хотеть? Можете ли вы прожить другую жизнь или получить другие способности? Он писал то, что мог написать лучше всего. Всё прочее явилось бы уничтожением собственного таланта, собственной жизни, самоубийством.

— Пф-ф! — фыркнул младший брат. Желтоватые щёки его подкрасил румянец. — Высокие материи! Кто вы такой, чтобы судить?

— Читатель. Я просто читатель. Никакого контракта между нами не было. Бумаг мы не подписывали. Было обещание и доверие, была дружба. Нам обоим повезло. Встреча двух совпадающих людей сродни чуду. Я желал его читать, он желал писать. С тех пор ваш брат жил в ладу с собой. Психотерапевт сказал, что помощь врача ему больше не требуется, что сеансы принесли пациенту пользу. Что знают эти доктора!.. Я был у Фёдора в гостях два года назад, и он поразил меня отменным аппетитом. Прямо-таки купеческим. Не исключено, что ваш брат прожил бы дольше, не скажись на его здоровье те годы, когда он ощущал себя эксплуатируемой машиной с кнопками.

— Газетчики… — выдохнул Пчёлкин-младший. — Кормишь байками газетчиков!

Репортёр опасливо отдёрнул руку с диктофоном.

Заметив это движение, Пчёлкин-младший прыснул.

— Идеализировать историю такого симбиоза, разумеется, нельзя, — сказал приезжий. — Трагедия в том, что публика остыла к серийным пустячкам вашего покойного брата и осталась равнодушна к тем его нескольким томам, что составили подлинный вклад в литературу. Интересны ли эти тома вам? Всем, здесь собравшимся? Нет. Доказать это несложно. Я не покупал прав у господина Пчёлкина и никогда не предлагал ему подобной сделки, поэтому его сетевые тома свободны: они не принадлежат никому и принадлежат всему миру. Вновь написанное Фёдор не продавал, а отдавал, расставлял на библиотечных полках в сети. Он получал деньги от меня, ему этого хватало; жадность не входила в число грехов Пчёлкина. Неспроста он лишил родственников интеллектуального наследства: чтобы не могли продавать. Впрочем, покупать некому… Кто из вас, пришедших на похороны, прочёл хоть десятую часть того, что он написал за последние годы? Хоть сотую? — Оглядев молчавшие лица, на которые падали тени от деревьев, перемежавшиеся с солнцем, иностранец сказал: — Догадываюсь! Никто из вас даже не знал, что он продолжал писать. Частное подтверждение общей истины: из застоя литература перешла к упадку и вот-вот окончательно исчезнет. В прошлом веке слово «писатель» ошеломляло, а в наши времена его произносят шёпотом, с неловкостью, будто речь идёт о чём-то постыдном. Столь неприглядное положение дел господин Пчёлкин вполне осознавал. Он, как и я, увидел выход в том, что его сочинения оценит настоящий читатель. Пусть и в единственном числе.

— Единственный читатель? — воскликнул раскрасневшийся Антон. — Тут-то я тебя и поймал! Ишь, не покупал он ничего! За нос водить аборигенов будешь, капиталист заморский! Ты за писанину платил, а за здорово живёшь ваш брат не платит… Признавайся: почём перепродал романы моего братца? В Южном полушарии? Под своим именем, поди, издал?

Отвечать Виктор не стал. Задев плечом репортёра и обойдя второго, тянувшего к нему диктофон, он ступил на свеженатоптанную тропку, поворачивавшую среди новых могил. У тополя задержался, послушал пение щегла. Брат покойного догнал его, дёрнул за рукав, открыл было рот, но разжал пальцы и побрёл назад, бормоча что-то о психах. Могильщики, роняя со щёк капли пота, возводили холм, торопясь к следующему мертвецу. За оградой кладбища Виктора ждал, покуривая, таксист.

— В аэропорт, — приказал человек с Южного полушария.

 

© Олег Чувакин, май 2017

177

Отзовись, читатель!

18 comments — "Человек с Южного полушария"

Подписаться на
avatar
Гость

Перетащила на вечер. Все лучшее тащу именно туда. В тишину, темноту и одиночество.

Гость

Вот-вот! Олега так и нужно читать… В тишине. И я тоже выбираю время…

Гость

Непременно прочту! Интересно)

Светлана Ломакина
Гость
Светлана Ломакина

Вот и все. Так я и знала. Все.
Брат, думающий о цене водки, хорош в своей простоте. Именно о таком и думают.

Когда мы хоронили деда, я, стыдно признаться, думала о вышитом полотенце у него на лице. О вышивке — как это делали.
Мы с дедом не были близки душевно, но все равно странно, что думала о такой ерунде.

Черный человек (черный-черный, как у Есенина слышится) — боль и освобождение. Стоматолог-хирург для души.

Главное для меня здесь:
«Частное подтверждение общей истины: из застоя литература перешла к упадку и вот-вот окончательно исчезнет. В прошлом веке слово «писатель» ошеломляло, а в наши времена его произносят шёпотом, с неловкостью, будто речь идёт о чём-то постыдном».

Тяжело и убийственно точно.

А журналистов вы не любите)
Впрочем, я их/нас тоже не люблю…

Спасибо. Хочется почитать что-то реанимирующее. Напишете?

Ольга
Гость
Ольга

Вы правы, Олег. Пусть будет единственный читатель. И тогда… Всё не зря.

Гость

….любишь ты всякие цветики… :) )))

Гость

Да, сирень кладбищенскую.

Гость

Олег Чувакин …о… Прям оттуда? :)

Гость

А ты читал рассказ? Весь рассказ оттуда.

Гость

Олег Чувакин Утром было некада, а счас — читал… Ага.. Весь. Не могу понять ощущение от…

Гость

Прочитала. Грустно((

Татьяна
Гость
Татьяна

мне не грустно. для меня незакончено. очень хороший рассказ но для меня незаконченій

Анна Артюшкевич
Гость
Анна Артюшкевич

Это — одна из лучших вещей, которую я читала за последние годы, и лучшая — о литературе. Тут надо говорить или много, или наоборот. Много говорить не могу, — еще не улеглось. Поэтому — наоборот. Читайте. — и авторы, и читатели. Чувакин заставляет думать.

wpDiscuz