Обыкновенное волшебство точка ру

Аффтар, пеши исчо!Так себе!Недурственно!Замечательно!Автор молодец! 5+! (Оценок: 1, средний балл: 5,00 из 5)
Загрузка...

Городская улица, Олег Чувакин, роман Обыкновенное волшебство точка ру

 

Глава первая. Дворянское имя

 

Некоторые люди верят в то, что жизнь идёт либо хорошо, либо плохо, а середины нет. Будто бы одно плохое непременно соединяется с другим плохим, а хорошее — с другим хорошим. И получаются в жизни то чёрные полосы, то белые. А смешанных полос — ну, чтоб не очень обидно жилось на свете, — отчего-то не бывает.

Понедельник представлял собою сплошную чёрную полосу. Очень чёрную. И очень широкую.

Во-первых, Павлин опоздал на урок. А почему опоздал? Потому что проспал или не мог найти учебник? Ну, здрасьте! Он опоздал потому, что у школы встретился ему третьеклашка Женька Зеленцов, сосед по дому, и попросил найти набор ручек. «Они в таком зелёном чехольчике», — сказал Женька, вцепившись в рукав Павлина и с какой-то собачьей преданностью заглядывая ему в глаза. — «Отцепись, — сказал Павлин. — Какие ещё ручки?» — «В зелёном чехольчике. Твой Мочалкин попросил у меня посмотреть — а сам как бросит их!»

Если бы не прозвучала фамилия Мочалкин, Павлин бы нипочём не стал искать какие-то ручки. И вообще нечего возиться с салагами: начнёшь с ними нянчиться, так они моментально на шею сядут. Вообразят, будто ты их друг пожизненно. Им и невдомёк, что друзей не бывает!

Шарил, шарил Павлин в траве — без толку. Чего только нет в траве: и сигаретные пачки, и этикетки от жевательных резинок, обёртка от мыла и даже чей-то носок. Нет только Женькиных ручек. А тут — звонок. Противно так прозвенел, издевательски. Если б первым уроком была не математика, а, скажем, история!.. Павлин выпрямился. «Подставляй лоб», — сказал Женьке. Тот вздохнул и послушно откинул стриженую голову. Павлин приложил ладонь к Женькиному лицу, оттянул средний палец — самый сильный — и дал Женьке чувствительного щелбана.

— Ой! — покачнувшись, вскрикнул Женька.

— Опоздал из-за тебя, мелкого!

— Нет, это потому, что ты не хотел искать!

— Да ну? Психолог выискался! И что ты ко мне привязался? Вечно путаешься под ногами! И скажи, какой дурак носит ручки в зелёном чехольчике? Каждому захочется взять и бросить их в зелёную траву!

— Я думал, ты добрый! — потирая покрасневший лоб, сказал Женька.

— Чёрта с два! — отрезал Павлин, направляясь к школьному крыльцу. — Добрых не бывает. Все вокруг злые, запомни.

— Но я же не злой… — заныл сзади Женька.

«Сколько раз говорил себе: не помогай никому — хуже будет! — думал Павлин, вбегая в школу. — Лучше о себе подумай. Мочалкин и тут сумел мне навредить!»

Ручек в зелёном чехольчике Павлин не нашёл, а вот на математику опоздал. Всего-то на минуту. Но ведь Марии Аркадьевне не объяснишь, что он искал в траве ручки. Да что — Марии Аркадьевне! Как бы хохотал над ним Мочалкин или Корыткин, начни он рассказывать про Женьку и ручки!

Павлин стоял, ощущая, как его рюкзак за спиною упирается в доску. Класс глазел на него, как бы припирая его взглядами к стене.

— Луганский, — сказала Мария Аркадьевна, — ты хотя бы осознаёшь, что за этот учебный год опоздал ровно пятьдесят раз? И сегодняшнее опоздание у тебя — юбилейное. Давай-ка сюда дневник, Павлин Луганский. Юбилейное опоздание следует отметить.

Классная никогда не звала его Пашей. Только Павлином. Полным именем.

Он скинул с плеч рюкзачок, подал молча классной дневник. И показалось ему, что Мария Аркадьевна с удовольствием пишет на дневниковой страничке. Будто она рада была его опозданию. Не опоздай он — и нечего было бы писать в дневник.

— Юбиляр! — сказал с задней парты Мочалкин.

— Помалкивай, Мочало! — Павлин нашёл на среднем ряду рожу Мочалкина. — Не то худо будет. Так худо, что вообще говорить не сможешь. Придётся азбуку немых изучать.

— Павлин, — сказала, возвращая дневник, Мария Аркадьевна, — кулаками делу не поможешь. Дисциплинированным прилежным ученикам нет нужды в кулаках и угрозах. Вот, например, Владик Спиридонов никому не угрожает. Зачем отличнику кому-то угрожать? Где у нас Владик? Ах да, Владик в больнице. Почему Спиридонов может учиться на «отлично» и не опаздывать, а ты не можешь? Или тебе это позволено, а другим — нет?

— Луганский считает, что с его именем всё позволено, — сказал с «камчатки» Мочалкин. — Мы для него — никто. Он же по происхождению дворянин. Почти что царь. Говорят, в стране скоро выборы отменят, самодержавие введут, вот некоторые дворянчики и повылезали из щелей. Надеются в цари или в какой-нибудь сенат пролезть.

— У него родословная, как у собаки! — Корыткин противно захихикал.

— Не беспокойся, — сказал ему Павлин, — твоя родословная на тебе прервётся!

— Замолчите, Мочалкин и Корыткин, — сказала Мария Аркадьевна. — А ты, Павлин Луганский, мог бы вести себя сдержаннее.

Угу, сдержаннее!.. Не очень-то Марьюшка торопилась остановить Мочалкина — кстати, далеко не отличника, сдувавшего математику у Спиридонова! Будто не знала Мария Аркадьевна, кто у кого в классе списывает! Ну конечно: Мочалкин — её племянник, ему можно! Хотя не скажешь, что у тёти и племянничка тёплые отношения. У кого вообще могут быть с Мочалкиным тёплые отношения? Да и с Марьюшкой тоже!

— Седьмой класс заканчиваете, — сказала Марьюшка, — пора бы и ума набраться.

Долго Марьюшка будет держать его у доски?.. А племянничек у него допросится! Пусть попробует ещё назвать его «юбиляром»! Он вышибет ему все зубы и нос набок своротит. Без предупреждения. И будет Мочало похож на шамкающего пенсионера-инвалида.

Всех бы, честное слово, избил! А Марии Аркадьевне щелбана бы влепил — как Женьке. Несправедливо выходит: она его может наказывать, он её — нет! Она его может злить, он её — нет! Откуда у неё и у других учителей такое право? Почему учителя никогда ни в чём не разбираются, а имеют на всё готовое решение? Так им удобнее? Хоп — и всё по одному сценарию. Опоздал — давай дневник. Плохо у тебя с математикой — давай дневник. А почему опоздал и почему плохо с математикой, им не интересно. И некоторым учителям, думал у доски Павлин, похоже, очень нравится, когда им подают дневники. «Девиз всякого русского есть чем хуже, тем лучше», — повторяла мама Павлина — откуда-то из Пушкина. Кажется, из письма Вяземскому. Любила мама девятнадцатый век. Чем хуже, тем лучше! И вот учительнице куда больше нравится исписывать дневники, чем наблюдать примерное поведение таких тихонь, как Спиридонов. Владька скучный, ни на что, кроме примера, не годится, — а с ним, с Павлином Луганским, можно такие спектакли у доски прокручивать!

И Мочалкин с его дружками Марьюшке тоже нравится, пусть она это прямо и не показывает. Павлин живо представил, как на переменке Мария Аркадьевна и троица, состоящая из Мочалкина, Корыткина и Пузырёва, шушукаются в уголке, совещаются о стратегии и тактике.

— Павлин, ты слышишь меня? Не желаешь со мной разговаривать? — донёсся до него, как сквозь вату, голос классной. — Или не желаешь мне подчиняться? Я всего лишь предложила тебе сесть.

Павлин поднял голову, посмотрел в лицо Марии Аркадьевне. Как странно, что она выше его, и ему приходится смотреть на неё снизу вверх! И как странно, что он подумал об этом! И вообще, Марии Аркадьевне бы не в школе, а в концлагере работать. Отрабатывать там на заключённых разные психологические приёмчики. Сводить их с ума, а потом, как отработанный материал, запечатывать в газовые камеры.

— Мочалкин ведь объяснил вам, — сказал Павлин, глядя не на учительницу, а на Мочалкина на «камчатке», — что мне всё позволено.

— Ах да, я забыла.

Он прошёл к своей парте — на среднем ряду, в центре класса, — сел, достал учебник, ручку, тетрадь. За партой он был один: в начале учебного года классная усадила с ним Лариску-старосту, но той не сиделось с ним, и она попросилась поближе к «камчатке», и повод сочинила — «чтобы удобнее было наблюдать за классом». К Павлину никто перебраться не захотел. Классная считала, что пустой стул по соседству «должен бы навести кое-кого на размышления кое о чём», а Павлин думал, что наплевать ему на тех, кто говорит о «кое-чём».

Марьюшка вызвала к доске Катьку Мыкалову, писать домашнюю задачу. Как всегда, хмурая, Мыкалова быстро застучала мелом.

Забыла! Ничего Марьюшка не забыла. На последнем родительском собрании (мама потом рассказала ему), в марте, Мария Аркадьевна произнесла целую речь о «чрезмерно высоком самомнении Павлина Луганского, вызванном, очевидно, укоренившимися у ребёнка понятиями о своём исключительном происхождении — возможно, ошибочно внушёнными ему дома». На родительских собраниях Марьюшка говорила умно и длинно. Может быть, за компьютером речи подготавливала. «Паша, у тебя высокое самомнение? — спросила мама, подглядывая в листочек. Она за Марьюшкой записала. — Ты считаешь себя лучше других в классе?» — «Ничего я не считаю, мама, — ответил Павлин. — Если что-то там считает Мария Аркадьевна, то это не значит, что так же считаю я. А математику она, кстати, объясняет плохо». — «Ты пытаешься оправдаться. Или перевести разговор на другую тему». — «Не пытаюсь. Не умею я врать, мама. Ты же знаешь». — «Может, уже научился». — «Ты нарочно меня злишь, мама? Почему все меня злят? Почему права всегда Мария Аркадьевна, а то, что думаю я, никому не интересно?» — «В дворянские времена…» — начинала мама. — «В дворянские времена я бы давно застрелил всех на дуэли. Или шпагой бы проткнул. Или меня бы проткнули. Тоже неплохо! Надоели мне все!»

Быть может, ничего бы этого не было, не начни Мария Аркадьевна в прошлом учебном году, первого сентября, когда Павлин пришёл в эту школу, в шестой «А», знакомиться с несколькими новичками, ведя алым ногтем по журнальному списку. Павлину она сказала с интересом: «Какое редкое имя. Наверное, у него есть своя история. Расскажи нам, Павлин, почему тебя так назвали. Я думаю, это всем будет интересно». Ему пришлось встать и рассказать о своём имени. О, это всем было очень интересно! Впервые он услышал смех Мочалкина, Корыткина и Пузырёва. И Мария Аркадьевна улыбалась и кивала — не то их смеху, не то его сбивчивому рассказу. На следующий день, когда Мочалкин на пару с Корыткиным стали его дразнить, он бросился в драку с ними обоими — прямо на школьном крыльце. Их разнял физрук. Палыч. Павлин запомнил, что сказал тогда физрук: «Драка? Вместо драки рекомендую заняться спортом. Ссориться — глупо, побеждать — умно».

«Какое редкое имя. Наверное, у него есть своя история»! Никто не спросил у Павлина, кривящегося от стеснения, рассказывающего через силу то, что знал от мамы, хочется ему рассказывать или нет. Никто!

Будь у него имя попроще, он был бы, наверное, другим человеком. Зачем мама назвала его Павлином? Не Мишей, не Колей, не Сашей, не Васькой — как кота. Нет, выбрала именно Павлина! Разве так называют сейчас детей?

Мама любила рассказывать о генеалогическом древе: прапрадед (или еще «пра»?) по её линии, граф Павлин Алексеевич, девятнадцатый век, эпоха Пушкина и Лермонтова. Русские корни нашего славного рода, сказала мама, уходят глубже, во времена Петра Первого. — «Русские?» — «Кроме русских, есть британские». — «То есть какой-то мой «прапрапра»…» — «Да, один из наших «прапра» — по линии моего папы, твоего дедушки, — британец. Он ведёт родословную от IX века, где корни её, увы, теряются в веках. Однако имеется авторитетнейшее мнение о том, что наши с тобою британские предки бывали в гостях у короля Артура, сиживали за Круглым столом — и застали и те сказочные времена, когда римские дороги ещё не износились, когда в небе летали огнедышащие драконы, в лесной траве прятались гномы, в пещерах жили великаны, а в разных мелких королевствах, о которых не знают и историки, водились волшебники, ученики великого Мерлина».

«Какие мы с тобой древние», — говорил Павлин маме. — «Я знала, ты поймёшь!» — блестя глазами, отвечала она. — «Я? Само собой». — И он уходил в свою комнату, где листал как в тумане одну из любимых книг, «Айвенго» (Вальтер Скотт был интереснее Пушкина).

Как будто эти знатные предки с их родовитостью, богатыми домами, ливрейными лакеями, роскошными обедами, петербургскими балами, гербами и каретами теперь что-то значили! Как будто что-то значили в XXI веке и рыцари Круглого стола, и те рыцари, что пировали в замках в девятом или каком-нибудь двенадцатом столетии! Всё это давно проржавело.

Вот бы ему, Павлину, сделаться знатным и всесильным графом! А то — королём!.. Да хоть бы захудалым рыцарем. У рыцарей были мечи, копья, и было право ими пользоваться. Никто бы не осудил рыцаря, зарубившего пару-тройку менее поворотливых рыцарей. Напротив: в средневековье было принято рубиться. Чем больше рыцарь зарубал других рыцарей, чем чаще участвовал в турнирах, тем прославленнее делался. Да и поединки существовали. Поводов хватало: если кто обидел даму сердца или что-то не то сказал, или жест не тот сделал. Всё: железный горшок с прорезями на голову, ноги в стремена, щит на одну руку, копьё в другую… Это теперь всякие соревнования по боксу, дзюдо, всякие там пояса по карате, судьи с дурацкими свистками, а прежде махали мечами и кололи копьями. И перенаселение планете не грозило.

Павлин представил, как он входит в класс в доспехах, в шлеме, похожем на ведро, верх которого украшен, скажем, стальным кулаком. В руке у Павлина длинный тяжёлый меч. Обоюдоострый. И в классе все тоже в латах и с мечами. Сидят за партами, дожидаются его. Есть тут и его сторонники, но в основном — противники. И вот он явился — и начинается рубка! Парты, стулья, окна, стены — всё изрублено, разбито, искрошено. Головы, уши, руки; кругом кровища, кишки, пальцы, мясные обрубки. С острия его меча капают алые капли. Кто победил — тот и прав. И никакая математика не нужна. А учительница повизгивает у окна, в уголке, кровью забрызганная. Так-то! Марии Аркадьевне радоваться нужно, если какой-то рыцарь возьмёт её в жёны. Не то останется старой девой. Не будет у неё детей, и никто любить её не будет. Он, Павлин Бесстрашный, не взял бы её в жёны.

В мечтах о рыцарстве прошла математика. А затем грянуло во-вторых. Вторая полоска из тех, что составили широченную чёрную полосу!

На уроке русского он получил двойку. За диктант.

Никогда он не получал двоек по русскому. Да что двоек — и троек! И четвёрки-то случалось получать редко — и то лишь потому, что очередное правило никак не хотело зубриться. Павлин много читал — и легко запоминал, как пишется то или иное слово. Читая старые, советские книги из маминой библиотеки, он научился разбираться и в знаках препинания. Он без сомнения ставил две «н» там, где нужно было ставить две «н», и экономно писал одну — там, где вторая оказалась бы лишней.

Если с математикой у Павлина шло не очень-то гладко, то с русским и литературой было отлично. И Жанна Фёдоровна редко называла его Павлином, чаще Пашей. Можно сказать, на уроках русского Павлин отдыхал.

Но сегодня он получил двойку.

Жанна Фёдоровна сидела за своим столом и смотрела на Павлина. Взгляд её был и озадаченный, и хмурый. И ничего хорошего не обещал. Павлин не знал, надо ему вставать или не надо. Она ведь просто смотрела.

— Паша, ты это нарочно? — наконец спросила она. — Пятьдесят ошибок.

Вставая, Павлин подумал: «И что за проклятое число — 50?»

— Опять юбилей! — сказал с «камчатки» Мочалкин.

— Мочалкин, тебя не спрашивали, — сказала Жанна Фёдоровна. — Ты у нас знаменитый филолог: «траву» через «о» пишешь.

— Я имел в виду «а», — отозвался уныло Мочалкин.

— Оценки ставятся не за то, что ты имел в виду, а за то, что написал.

Павлин сказал:

— Не может быть, Жанна Фёдоровна.

— Возьми тетрадь и посмотри. До конца урока ещё три минуты.

Он подошёл к учительскому столу, взял раскрытую тетрадь — и прямо там, у стола, стал смотреть на полторы исписанные странички.

Всё на этих страничках было почёркано красным! Диктант словно кровью был залит. Настоящее поле боя!

Тут тебе и «трава» через «о» — как у Мочалкина, — и «собака» через две «а», и в словосочетании «деревянные перила» аж пять ошибок: даже дефис зачем-то между словами втиснут.

 

(Конец отрывка. В полном объёме этот увлекательный роман появится на сайте позднее. Я давно решил его переписать, да всё времени не хватает. Короче говоря, наберитесь терпения.)

 

© Олег Чувакин, 2011

101

Отзовись, читатель!

Отзовитесь первым!

Подписаться на
avatar
wpDiscuz